Итак, сей Петр, обладавший истинно великим умом, осознав то, к чему он призван, по поговорке, устремился к нему со всей возможной быстротой144. И было это не изобилие дарований, избегай такого [помысла]. Великий никогда бы не прельстился лакомиться дарованиями, ибо, как показало слово, не подобает это познавшим путь исихии. Но уступал он место благодати Божией, дабы она подготовила внутреннего человека к тому, чтобы тот смог вместить благодать и благорасположить к Первообразу ту свою древнюю и дивно расцветающую красоту145. Избрав это, он, по слову Псалмопевца, «положил восхождения в сердце своем»146. Но что же замышляет отец зависти, сама бездна коварства, добровольно бегущий всякого блага, вершитель или предводитель всякого зла (а вернее, и тот, и другой), первый отступник, склонивший первого человека к отступлению от Бога? И как он использует свое [лукавство] против души праведника? Коварно, но при этом осторожно, как ему и свойственно. Ибо замечает он, что великий человек стал, как говорится, «неуязвим для его стрел»147благодаря бегству от мира и его наслаждений, через которые лукавый обычно похищает более низменные души. Ведь поэтому святой сподобился божественнейших видений148и подступил к самому совершенному не только в сновидении, через духовное воображение (которое философия обычно называет «колесницей разумной души»149), но превзошел уже и само воображение. Он в чистоте приближался к осязанию невещественного и непостижимым образом был просвещен светом «от гор вечных»150, согласно речению Давида, и сей Горе [Афонской] передал отблеск того света, мрак же оставил вовне151. А тот (лукавый), будучи противником света, не мог этого выносить, ибо из-за своего дурного произволения отпал от Бога. Но самым невыносимым для него было то, что Петр, даже влача с собой бремя телесной оболочки, не только поднялся из низин горе, но «избрал высшую и лучшую часть»152, а тому [мраку] так и осталась низшая доля.