Грустно и жалко смотреть на несчастную семью, где супруги, не умев полюбить друг друга, не умеют найти для себя счастья в супружеском союзе. Томительное горе, которое постоянно гнетом лежит на сердцах этих двух людей, связанных на целую жизнь для взаимного вспоможения и утешения, но в самом источнике счастья нашедших для себя родник бесчисленных горестей, - зрелище горькое, почти мучительное для человека с душою. Но когда мне встречаются подобные союзы, заставляющие сердце сжиматься болезненною грустью, мне всегда припоминается другой союз, более всех других священный и более всех других обещающий людям благ; припоминается другое зло, величайшее зло, источник которого люди открывают для себя в том, что должно бы, напротив, служить источником неизяснимого, вечного блаженства, и сердце мое трепещет от скорби и страха! Боюсь сказать, что дело идет здесь обо мне самом и о тебе, возлюбленный собрат мой по вере и обязанностям христианским... Но сказанное уже вполовину может быть высказано вполне. Мы с тобой, брат мой, не в тысячу ли раз несчастнее и виновнее этой жалкой четы, о которой так много жалеем, изрекшей перед лицем Бога и земли обет взаимной любви без участия сердца и проживающей томительные дни без любви и без счастья? Все мы, искупленные кровию Сына Божия, введены в приискренний союз с Богом, души наши уневещены Христу и в сердцах своих носим мы обручение Духа (2 Кор. 1, 22). Первее нас возлюбивший нас Господь (1 Иоан. 4, 10) открыл нам все сокровища своей беспредельной благости, все несказанные радости неба, к которым на целую вечность приготовляет и своею благодатью приближает нас во времени. И за все это требует от нас одной только любви. Люби Меня, говорит Он сердцу верующего, любовь ко Мне сделает тебя блаженным на все время и на всю вечность. На земле ―любящим Меня «вся поспешествуют во благое» (Рим. 8, 28); на небе ничье око не видело, ничье ухо не слышало, никому на мысль никогда не приходило, что уготовано там любящим Меня. Все это будет твое, когда ты будешь мой, будешь любить Меня, как Я люблю тебя. «Возлюбиши Господа Бога твоего» (Мф. 22, 37). И мы дали уже обет любви, когда сочетались Христу. Дали, - это мы знаем и помнят те, кто был свидетелем нашего обручения Богу. Но исполнили ль?... Не далеко ходить за ответом. Посмотрим на себя, на судьбу свою во времени. Чего недостает нам в жизни для возможного на земле счастья? Самое легкое размышление могло бы привести нас к убеждению, что, под покровом благодати, в недрах Христовой Церкви, заповедь Апостола непрестающей радости: «всегда радуйтеся» (1 Сол. 5, 17) не праздное слово. Когда сравнишь положение свое с горьким положением какого-нибудь язычника, у которого в прошедшем, настоящем и будущем непроницаемая тьма; когда подумаешь, как наша святая вера сильна усладить всякую горесть, возвысить всякую радость земную, как много небесных утешений Христианин может найти для себя еще на земле в св. таинствах Церкви, в делах благочестия, в трудах христианского человеколюбия, в подвигах самоусовершения по высокому образцу, предначертанному Евангелием: невольно сознаешься, что должна быть наша вина, что мы не умеем еще быть счастливы. И эта вина именно в том, что в нас нет довольно сочувствия той беспредельной любви, которая так попечительно устрояет наше благо, ―что, не любя, как должно, Бога, мы идем мимо путей, которые могут привести нас к единому благу, и в своевольных стремлениях к «кладенцам сокрушенным, иже не возмогут воды содержати» (Иер. 2, 13), бессмысленно перебегаем от одного непрочного удовольствия к другому, от разочарования к разочарованию, от горя к горю. И эта наша вина есть наша величайшая беда потому, что исход ее вечная погибель. Душа слабая, неверная Богу, долгу, обетам своим! На что надеешься ты, растрачивая здесь лучшее сокровище твое — чувства сердца на предметы неблагодарные и низкие, не оставляя ничего, или оставляя только что-нибудь, для Того, кому ты обещала предать себя всецело, кому должна ты принадлежать вся? Несчастная здесь в преддверии «Агнча о брака» (Апок. 19, 7 9), когда, как невесту, украшает, ограждает тебя небесный Жених (Ис. 61, 1), на чем утверждаешь ты надежду на вечное блаженство — там? Неверная, не боишься ли ты, что будешь отвергнута? Не любящая и не знающая силы и блаженства любви, думаешь ли, что ты способна найти для себя блаженство там, где все блаженство — в приискреннем, вечном, живом союзе с Богом? Размысли, исправься, доколе есть еще время для размышления и исправления.

Нет, не обольщай нас, лукавая совесть, усиливающаяся отыскать в нас следы святой любви к Богу, так неизбежно необходимой, так мало ведомой нам! Знаем мы опыты любви „истинной — душ истинно верных Богу: не найдем мы в себе сходства с этими избранными, не отыщем в себе тех прекрасных черт любви, какими они украшены. Вот пред нами душа любящая, для которой ―в Боге все, и которая сама вся принадлежит Богу. «Аз выну с Тобою, ― говорит она в молитвенных воздыханиях к Богу, ―и нет для меня в мире ничего, кроме Тебя: нет места, ни времени, где бы и когда бы я не предзрела Тебя пред собою, не ощущала присутствия твоего со мною. Удержал еси руку десную мою, и я не знаю в своей жизни своей воли и иду с упованием туда, куда Ты ведешь меня, как идет дитя, водимое рукою любящей матери. И советом твоим наставил мя еси: не радует меня и доброе дело, когда начинаю его не для Тебя, не с Тобою, не по совету воли Твоей, не страшить меня искушение, когда живо чувствую, что меня держить и хранит рука Твоя: аще и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси (Псал. 22, 4). И со славою приял мя еси: Тебе же воздаю честь и славу и за то добро, которое помощию твоею совершаю, и за доброе имя — сокровище драгоценнейшее самой жизни, каким награждает меня любовь собратий моих за добро, которое они думают видеть во мне, и которое более принадлежит Тебе, нежели мне, —Тебе да будет вечная слава и за будущее воздаяние всякому делающему благое, — за это сокровище надежды моей, ободряющее меня среди трудов и скорбей и оживляющее душу мою блаженством упования. «Что бо ми есть на небеси и от Тебе что восхотех на земли? Исчезе сердце мое и плоть моя, Боже сердца моего и часть моя, Боже, во век» (Псал. 72, 23, 26)».

Всегда ли найдется, у нас, — не говорим уже, подобие в нас самих, ―всегда ли найдется у нас хотя какое-нибудь сочувствие такой живой, глубокой, горячей любви к Богу — в других? О, Боже мой! Как часто, встречая человека, которому ничто на земле не мило, у которого все сокровище на небе, куда постоянно всецело устремлена душа его, ―слыша святые воздыхания сердца его, видя решимость его ―оставить все, чтобы облегчить для себя стремление к Богу, мы смотрим на него, пусть бы еще только с холодностью, нет, с каким-то странным недоверием, как будто не понимая и возможности такой любви к Богу,—с каким-то более или менее затаенным недовольством и даже иногда с непростительными укорами! И мы еще стали бы утверждать, что любим Бога!! Напоминать ли о других опытах святой любви к Богу, которой подобия нелегко отыскать в нас? Говорить ли о ревности Илии, во всю жизнь свою пламеневшего снедающим огнем ревности по Богу и знавшего только одну цель и заботу в жизни — обращение сердец человеческих к Богу, одну скорбь в жизни—скорбь о грехах, какими люди оскорбляют Бога, и о погибели, в какую ввергают себя люди, оскорбляя Бога? Напоминать ли о любви к Господу Иисусу Христу святых жен, которые с такою предупредительною заботливостью служили Ему в дни земной жизни Его, с такою глубокою сердечною скорбью взирали на погребение Его и спешили к гробу помазать тело Его, с такою невыразимою радостью приняли весть о воскресении Его? Говорить ли о нежной любви к Господу возлюбленнейшего ученика Его св. Иоанна? Напоминать ли о св. Петре, пламенном в обетах любви, не менее преисполненном любви в самом раскаянии во грехе против обета неизменной, непобедимой любви ко Господу? Приводить ли на память пример любви св. Павла, у которого так много было в проповеди слов любви, как много было в жизни дел любви к Богу? Заимствовать ли из летописей Церкви напоминания о бесчисленных опытах пламеннейшей любви к Богу, какою одушевлялись, жили, пламенели целые сонмы Мучеников и Исповедников, Святителей и Пастырей, преподобных насельников пустынь и обителей, подвижников и подвижниц благочестия, то отрицавшихся от всяких союзов плотских и житейских, чтобы прилепляться духом к единому Богу, то благоуспешно подвизавшихся в посвящении Богу всего, что было у них драгоценнейшего в мире? На обличение нас послужили бы все эти напоминания: так мало похожи на живую любовь душ святых те скудные дары нашего усердия к Богу, какими, для успокоения своей совести, мы часто думаем заменить чувства любви к Богу, — или лучше, так далеко непохожи на дела любви наши поступки.

Но — оставим, если хотите, образцы совершенной любви к Богу, которых память так благоговейно хранит Церковь; мы умеем изумляться такой любви, но сравнивать себя с такими высокими образцами боимся. Есть другое средство определить, любим ли мы Бога? Это средство свидетельства собственной нашей совести. От лет младенчества, начиная с первой привязанности к матери, сколько привязанностей испытаем и переживем мы в продолжении жизни! Места, где мы провели первые лучшие годы, вещи, которые когда-то забавляли, занимали, радовали нас, лица, с которыми связывало нас родство, сверстничество, дружба, для всего этого находилось в нашем сердце доброе чувство, оставившее след, заметный и памятный до старости. Время потом возбудило другие потребности, сердце стало искать привязанностей, менее разнообразных, но более глубоких: сколько, может быть, сделано нами в эту пору опытов, в которых мы играли своим сердцем, сколько привязанностей переиспытано, — привязанностей, которые на ту пору занимали всю душу юную и восприимчивую и не могли не оставить какого-нибудь следа! Жизнь поставила, наконец, нас на определенное место и установила для каждого определенный круг отношений: новое поприще привязанностей, любви! Тут любовь к детям связывается с любовью к своему углу, где сосредоточено все, что есть собственно нашего и дорогого нам в мире. В это время развиваются страсти любовь неумеренная, несдержанная, неразумная, — в которых думают видеть законные пружины внешней деятельности: любовь к деньгам, любовь к почестям, любовь к удовольствиям жизни, более или менее грубое самолюбие со всеми исчадиями его — гордостью, тщеславием, более или менее упорные привычки к принятому образу жизни, занятий, воззрений на мир и на жизнь. Так вся жизнь наша, если рассмотреть ее внимательно, есть, в некотором смысле, сплетение разнообразных привязанностей, между которыми не найдется места разве только для одного священнейшего вида любви — любви к Богу. Не говорим уже о той любви, какой требует от нас закон Божий, любви к Богу всею душою, всем сердцем, всем помышлением: любим ли мы Бога хотя столько, сколько любим окружающие нас вещи, лица, себя самих? Увы, наши внешние чувства готовы приковываться к самым ничтожным мелочам, даже к предметам низким и недостойным е, и не насытится око зрения их, ни исполнится ухо слышания их (Еккл. 1, 8); но воззрение на святую икону, поучительное слово о Боге, лобзание святыни креста Господня, не имеют для нас той сладости, которая бы влекла нас невольно ко святыне Божией. Увы, наша память и воображение, для которых нет пространства и времени, когда нужно перенести нас к предметам прежних наших привязанностей, - утомляются и теряются, когда дело идет о предметах веры. Увы, наш рассудок, так хорошо умеющий взвешивать выгоды и невыгоды временные, — наш гибкий ум, способный создавать своевольные идеи и по целым годам погружаться в труды науки, не умеют только высчитать и сообразить, чем мы обязаны Богу и в отношении к Богу, как надобно настроить жизнь, чтобы она была угодна Богу. Увы, наше сердце, которое так тонко умеет объяснить самые недостатки любимого лица в пользу его и придать ему небывалые совершенства, — сердце, которое имеет в себе столько нежности для тех, кого любит, — не умеет ценить только беспредельных совершенств Божиих, и — не редко нужно только напомнить нам о Боге или о минуте перехода в вечность, чтобы сердце наше сжалось болезненно. Увы, наша воля, такая послушная, когда нужно нам действовать для своей пользы или удовольствия, или в угоду любимых нами людей, становится упорною, когда мы хотели бы заставить себя сделать что-нибудь для Бога: нудишь ее к какому-нибудь внешнему делу благочестия, ей кажется лучше послужить Богу душою, мыслию, добрым чувством и — внешний труд становится неприятен и отлагается; стараешься настроить душу к богомыслию, к молитве, — упрямая мысль рассеивается среди самого подвига молитвы, который становится неразумным.

Между тем, не забудем и заповеди, о которой не за долго пред этим упомянули, и которая была положена во главу угла ветхого Завета дел, обвялена и Новым Заветом благодати первою и большею из заповедей, — заповеди: возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею мыслию твоею (Мат. 22, 37. Втор. 6, 5). Нельзя оставить без внимания и страшного слова апостольского: аще кто не любить Господа Иисуса Христа, да будет проклят (1 Кор. 16, 22). Вы, конечно, не думаете, что дело здесь идет не о том сердце, которым вы непрестанно привязываетесь то к тому, то к другому в мире, не находя полного удовлетворения ни в чем, — не о той душе, которую одну и однажды на всю вечность получили от Бога для того, чтобы приготовить себя к блаженству в Боге, — не о той мысли, не о той способности мысли, которая отличает человека от неразумных тварей и входит во все наши поступки, во все обстоятельства нашей жизни, сообщая им смысл и значение, не о той любви, какою мы любим более или менее грубо себя, более или менее своекорыстно ―других, в какой думаем найти отраду и удовлетворение для своего сердца, отдавая ей всю душу, все мысли. Так смотрите же, найдете ли вы себе оправдание на суде Божием, когда на вопрос о первой и большей из заповедей, по совести не будете иметь права сказать с св. Петром: Господи, Ты вся веси: Ты веси яко люблю мя (Иоан. 21, 17)?

Сила любви, вообще и при самом дурном употреблении, служит источником более или менее продолжительной и благонадежной радости, а при некотором благоустройстве, бывает опорою самых лучших и драгоценнейших связей наших в жизни, опорою самых лучших свойств и действий, есть одно из преимуществ человека, одно из драгоценнейших, может быть даже драгоценнейшее из сокровищ души. Как она питает, как облагораживает, возвышает душу, когда имеет источник более чистый, когда прилагается к предмету, достойному уважения! Но, даровав нам эту силу, эту потребность любви — живой привязанности сердца, Господь не поставил вблизи нас ничего, чем бы могла удовлетвориться вполне эта потребность сердца, или точнее, окружив нас множеством предметов, которые бы возбуждали в нас сладостные чувства любви, поставил нас выше всех этих предметов, указав ненасытимой жажде сердца неистощимый источник блаженства в любви к Богу, единой достойной бессмертного духа. Эта-то собственно любовь, возрастая в нас вместе с жизнью, одна может истинно облагораживать и возвышать душу, питать в ней высокие помыслы, поддерживать силу воли в великих подвигах, возбуждать в сердце святые и труднейшие чувства. Эта любовь, которой сокровище сокрыто на небеси, не умирает вместе с телом, но переходит с духом на небо и на всю вечность будет служить человеку источником блаженства. Что ж делает с собою несчастный, расточающий такое сокровище духа на предметы недостойные? Злоупотребитель драгоценнейшего дара души и достояния Божия, как он должен быть низок в своих собственных глазах, как виновен пред судом своей собственной совести! Убийца души своей, которой священнейшие чувства низводил до вещей и лиц низких и недостойных, и погашал одно за другим вместе с тем, как гибли или теряли для него цену предметы его привязанностей, — какую будущность готовит он в вечности своей иссушенной душе, пережив еще здесь всякую способность сочувствия и любви?... Что делает с собою и неразумный, приковывающий все привязанности сердца к одним только вещам временным, хотя и не недостойным? Придет пора, когда все это его оставит: мука для него будет это расставанье; а там другой мир, к которому он не приготовил себя, не воспитал в себе сочувствия!... У одного великого подвижника был приобретен навык к чтению древних языческих писателей. Расстаться не мог он с своими любимыми книгами даже тогда, когда отказался от всего, и, как сам выражался в одном из своих писаний, «убогий пошел за убогим крестом», поселившись в пещере близ вертепа, освященного Рождеством Спасителя мира. Трудный предпринял он подвиг поста и Богомыслия в своем глубоком уединении. Только и слышалось в его пещере чтение и пение псалмов и молитвенные вздохи. Труд этот прерывался только по временам чтением любимых писателей, которых слог увлекал подвижника. Между нами многие не приметили бы, конечно, здесь ничего худого. Но иначе судил блаженный подвижник, в скором времени вразумленный сновидением. «Среди тяжкой болезни, писал он после, когда уже едва оставалась у меня кожа на костях, в одну ночь, мне казалось, я перенесен был в другой мир и представлен на суд. Облеченный светом Судия спросил меня: ты кто? Я Христианин, — был ответ мой. Нет, ты цицеронянин, а не Христианин, сказал мне Судия и предал меня наказанию. Я только мог говорить в это время: Господи помилуй, — и с тех поре излечился от своей страсти к языческим писателям» (Письм. блаж. Иероним. к Евстох.).

В самом деле, не должны ли мы будем осудить самих себя прежде, нежели осудит нас Бог, за то, что не любим Бога столько, сколько должны, сколько требует от нас Бог, если вникнем в силу нашей обязанности? Любовь поначалу бывает чрезвычайно разнообразна; но каково бы ни было начало, достойнейший предмет любви нашего сердца есть Бог. Первая любовь наша в жизни есть основанная на естественной безотчетной привязанности любовь к родителям и родным, с которыми соединяемся мы союзом крови: святая любовь! Но есть любовь еще святее и законнее, к которой любовь к родителям должна быть руководством, — любовь к Богу. С Богом соединены мы, по природе, союзом теснейшим, чем с нашими кровными; Богу родственны души наши — дыхания Вседержителя (Иов. 33, 4), запечатленные образом Божиим; в Боге сокровен живот наш, вся наша духовная жизнь, которая поддерживается только благодатью Божиею, точно так же, как и наша жизнь телесная в руке Божией, во власти Божией. О, какое живое стремление к Богу было, без сомнения, в чистой душе прародителя, какое живое сочувствие к горнему миру постоянно одушевляло бы нас, если б похотствующая на дух плоть не укрывала от нашего чувства живую и непрерывную связь нашу с Творцем и Вседержителем мира! Но если мы и забываем, не так живо ощущаем эту связь, тем не менее она существует; долг сердечного единения с Богом лежит на нас во всей своей силе, и если мы не умеем воспитать в себе живого стремления к Богу, то делаемся пред Богом тем же, чем являются пред своими родителями дети, не питающие к ним родственного сочувствия, — тварями злыми, неблагодарными и недостойными! И чем становятся наши молитвенные воззвания, когда сердце наше не знает сыновних чувств, а только один язык повторяет: Отче наш! Отче наш!

Особый вид любви составляют привязанности сердца, увлекаемого внутренними или внешними совершенствами лиц, с которыми сводит нас жизнь, и находящего для себя величайшее наслаждение в любви ко всему прекрасному, доброму... О, если бы чувственность не имела в нас такой силы и взор души всегда был чист и способен к созерцаниям духовным, к которым однако ж он должен быть способен потому, что впереди у нас целая вечность, обещающая духовное блаженство созерцания Бога и любви к Богу! Мы бы понимали тогда все блаженство душ верующих и святых, которые любят только одного Бога и не зряще на Него ныне, верующе же, радуются радостию неизглаголанною и прославленною (1 Петр, 1, 8); нас бы не увлекали тогда до страстей лица и вещи, привязанность к которым часто в самой себе имеет так много горечи, а еще больше неприятностей ведет за собою. Пред очами нашими тогда был бы постоянно Бог, беспредельный в совершенствах своих, и преданное ему сердце наше знало бы сладость разумной и вечной любви. Небо и земля — все, что есть вне нас и в нас самих, все это внятно проповедало бы нам о беспредельной премудрости Творца вселенной... Сердце наше, способное благоговеть и пред сильным умом человека, увлекаемое иногда до страстной любви к подобному нам смертному, отличенному необыкновенными дарованиями, скоро начало бы трепетать от благоговейной любви к Господу разумов, беспредельно-великому во всех своих творениях. И что дальше, то больше росло бы в нас это благоговение и любовь, перешло бы с нами в другой мир и там возрастало бы с каждым мгновением и преисполняло бы вечным блаженством бессмертную душу. Нас теперь увлекает благородство правил и действий человеческих, и — кто определил бы меру того уважения, преданности, любви, какие может питать добрая душа к человеку, которого лице и жизнь запечатлены высоким благородством! Если б у нас открыт был взор духа, мы бы имели пред очами своими Существо святейшее — источник всякого нравственного совершенства, — зрели бы пред собою Бога, которого волю одну изучить в законе есть уже приобретение, драгоценнейшее всех сокровищ земли (Псал. 118, 127), у которого всякое дело правды и милосердия так велико, так безпредельно велико, что нам не обять его не только разумением, но и благоговением! (Рим. 11, 33 — 34). Душа, способная к чистой и святой любви! Вот бы для тебя предмет любви, достойный любви, вот бы для тебя источник блаженства, глубже моря, безграничнее неба! Нас увлекает теперь красота созданий Божиих, в союзе с которыми мы думаем иногда найти для себя блаженство: что было бы с нами, если б мы имели очи видеть несозданную, несказанную, вечную красоту самого Творца и Господа?! Не тленной руке человеческой, не смертному слову земному, исчезающему в пространстве при самом исходе из уст, описывать то, что теперь зреть и что вечно будут видеть очи Святых; не нам изобразить все блаженство святых душ, любящих Бога и блаженствующих в непрерывном созерцании Бога верою еще на земле... Но нам ведомы минуты земного счастья, какое находим в обществе людей, приковывающих к себе взор и сердце наше. Сделаем же, по крайней мере, некоторое сравнение. Если и перстный, тленный облик человека может до глубины потрясать душу: если и общество людей, у которых у всех одинаково найдешь смесь добра и зла, совершенств и недостатков, может быт так сладостно и давать минуты глубоких радостей: то что подумать и сказать об общении с Богом, когда одна мысль Его осуществляется в таких прекрасных образах, которые могут радовать душу?

Есть еще любовь, возникающая, в виде следствия, из предшествующих расположений духа, любовь по сочувствию, любовь из признательности, любовь по долгу. К кому, как не к Богу, не к единому Богу, обязаны мы и всеми этими видами любви? Сладостны узы земной приязни, когда видишь в другом живое соучастие в своей судьбе, когда слышишь слово любви, имеешь, с кем разделить радость и горе, встречаешь готовую услугу в пору нужды. Но не будем же забывать, что никто никогда не принимал и не может принять в судьбе нашей такого участия, как наш Господь, промышляющий о нашем благе и спасении, ― что ни от кого не услышишь таких сладостных слов любви и милосердия, как слово Евангелия. Один Господь так близок к нам всегда, так глубоко знает нашу душу, что во всякой радости и горе мы можем обратиться к Нему и молитвою радость освятить и увеличить, а горе ослабить и усладить, даже глубочайшее из всех скорбей горе―горе нравственных падений, возмущения совести, когда, может быть, мы и не решились бы поверить свою скорбь кому-нибудь из людей и когда от людей встретили бы скорее холодное осуждение, чем участие. Один Господь милосердный всегда готов на помощь со всем обилием благодатных даров, приспособленных ко всем нашим духовным нуждам. Священны для нас чувства признательности за добро, каким мы пользуемся от других, ―и, к чести людей должно заметить, не редко эти чувства переходят в живую привязанность и любовь... О, если бы мы умели ценить все благодеяния Божии, как бы постоянна, как бы горяча была наша любовь к Богу! Все, что есть драгоценнейшего для нас в мире, что мы только любим и чем услаждается душа, Все это дар Божий; дар Божий — и признательное сердце — орудие ощущений счастья и радости; дар Божий — самая жизнь наша, которую Бог дал нам туне, поддерживает туне, оставляет нам, после стольких грехов, единственно по милосердию своему; дар Божий ― свет веры и упования, сокровища благодатных сил, поддерживающих в нас жизнь духовную, самая духовная жизнь, без которой жизнь телесная была бы бесцветным и безотрадным томлением; дар Божий, драгоценнейший из всех даров, небесные блага, нас ожидающие... Не ценить стольких даров, не любить всем сердцем такого Благодетеля!... О, понятно, что после этого, представ на страшный суд Божий, неблагодарный невольно будет готов лучше претерпеть тысячу смертей, нежели испытывать муку угрызений совести и отвержения Божия! Память прошедшего, в котором со стороны Бога он будет видеть одни только благодеяния, а с своей злоупотребления и грехи, —горчайшее, тем более, что позднее и уже безвременное, раскаяние при воззрении на любовь Отца небесного к верным сынам царствия, на язвы Спасителя, на блаженство праведных, - страх будущего, бесконечного будущего, для которого у грешника на всегда потерян рай: вот страшное, но праведное достояние неблагодарного! О, да избавит нас Бог от минуты такой муки!

Совесть, теперь нередко безмолвствующая в нас, но, без сомнения, хранящая для нас тысячи вечных укоризн и неистощимый источник вечного стыда и муки! Делай лучше свое дело с нами теперь: укоряй, обличай нас со всею силою правды теперь, напоминай при каждом случае, при каждом новом благодеянии Божием, о нашем долге всецелой, безраздельной любви к Богу. Времени уже много потеряно; с сердцем, расточившим немало драгоценных чувств на предметы неблагодарные и недостойные, будет хлопот не мало. Но мы приложим усилия тем больше, чем времени остается меньше и чем труд становится тяжелее. Заставим свою мысль чаще возноситься к небу и к Богу при помощи св. Церкви, непрерывно возглашающей проповедь о чудных делах любви Божией; поможем памяти чаще напоминать нам об нашем обете всецелой преданности и служения Богу; будем чаще входить в молитвенное и таинственно-благодатное общение с Богом в св. таинствах Церкви. Положим, на основании веры, по крайней мере, начало святому служению Богу всем сердцем, посеем, по крайней мере, семя святой любви к Богу: на безсмертной почве души, там, где упразднится вера и упование превратится в наслаждение, в царстве славы Божией, а с нашей стороны в царстве вечной любви к Богу, возрастет это семя под животворными лучами присносущаго Солнца и принесет нам нетленный плод―вечное блаженство!

«И мы познахом и веровахом любовь, юже имать Бог к нам. Бог любы есть, и пребываяй в любви, в Бозе пребывает и Бог в нем пребывает. О сем совершается любы с нами, да дерзновение имамы в день судный. Мы любим его, яко той первее возлюбил есть нас. О сем явися любы Божия в нас, яко Сына своего единородного посла Бог в мир, да живи будем им. О сем есть любы, не яко мы возлюбихом Бога, но яко той возлюби нас, и посла Сына своего очищение о гресех наших» (1 Иоан. 4, 16, 17. 19. 9—10).