«Предварим, плачем, примиримся Богу прежде конца: страшно бо судище, на немже вси обнажени станем». Нед. Мясоп. Утр. кан. п. 3, тр. 2.

Хорошо ли вслушалась ты, душа моя, в трогательные слова Церкви о конце мира, о страшном суде, какими она призывает тебя к покаянию? Глубоко ли проникли они в тебя; принесут ли плод, которого ждет от действия их на тебя Церковь, — возбудят ли тебя к немедленному искреннему покаянию? Погрузись всем твоим благоговейным вниманием в возвещаемые тебе тайны будущего; не беги от страха, какой, быть может, они произведут в тебе; питай этот страх, поддерживай, усиливай, доколе он не приведет тебя к блаженному желанию — покаяться.

Не говори: не известно еще, когда будет кончина века и последний суд. Потому-то самому, что это неизвестно, жди грядущего суда постоянно — каждый год, каждый день, во все часы и минуты земного странствования. Никто нам не сказал, что завтрашний день будет день Христов (2 Сол. 2, 2), что следующий час есть именно тот незнаемый никому час, «в который Сын человеческий приидет» (Мат. 24, 44). Но кто же, с другой стороны, уверил нас, что завтра будет еще принадлежать нам?

Пусть, действительно, мир существует еще не последний год, даже не последний век. Предположим, пожалуй, целые миллионы лет, в которые земля еще будет стоять (Еккл. 1, 4), солнце будет сиять над нею и все будет идти в том порядке, к которому уже привык мир в продолжении семи тысяч лет... Что пользы в этой надежде нам с тобою, коснеющая во грехах душа моя?... Может быть, суд мира и далек еще; но далеко ли от нас наше решительное приближение к нему чрез смерть временную?

Не говорю о случайностях, которые бывают иногда причиною непредвиденной смерти; хотя и об них стоит подумать, не для того, чтобы всего бояться и постоянно трепетать за жизнь, но чтобы на случай подобного несчастия не быть совсем не готовым к переходу в страну вечности. Не упоминаю о том, что нет для нас определённого срока жизни, нет возраста и условий внешних, которые бы могли оградить нас от смерти; не указываю на раздирающие душу картины раннего успения младенцев, угасания юношей, цветущих здоровьем, преждевременной смерти крепких силами мужей среди трудов жизни. Предположим, что нам суждено прожить шестьдесят, семьдесят, восемьдесят лет... Срок долгий, если смотреть на него в будущем; срок долгий иногда и в настоящем, когда проживаешь его медленно без любимых занятий, в каком-нибудь тяжком горе... А в прошедшем? О как малы эти дни нашего пришельствия (Быт. 47, 9)! Едва только осмотришься в мире, как уже начинаешь испытывать скорби и лишения едва только дождешься полного укрепления сил, способных к разнообразной деятельности, как уже начинаешь чувствовать постепенное одряхление; а там приходят труд и болезнь (Псал. 89, 10); мало по малу отпадают прежние привычки, мертвеет тело, внешняя деятельность сокращается больше и больше, доколе гроб не примет в себя бездыханное тело... Не заметна потеря минуты; не очень видно, как гибнет час; не много жалеем мы, когда теряем день; но губить целые годы, беззаботно проживать целые десятилетия, которых во всей жизни насчитаешь едва пять-шесть, приближаться к концу постоянно и еще думать: будет время поразмыслить о смерти, о суде сообразно ли это с чем-нибудь?...

Последний суд, может быть, далек от нас . . Помните же, что это последний суд. Положим, он далек; но — далек ли первый? Должен же быть первый, чтобы другому быть последним. И он будет; он ждет нас; он близок к нам, как смерть. Страшен, ужасен и этот суд, неизбежный для каждого, вступающего в новый мир путем смерти. Не будем изображать полной картины его; поднимем хоть один край завесы, которая скрывает теперь от нас будущее. Представим только то, что должна чувствовать сама душа грешника, вступившая в другой мир. Вот она освободилась от тела, разрешилась от всех уз, которые ее вязали. Что пред нею? Прошедшая жизнь со всеми ее условиями, как предмет воспоминания. Настоящее состояние самой души, как предмет размышления. Будущее — предмет трепетного ожидания. Что осталось при ней от прошедшего? При ней собственно ничего. Оставило ее тело и вместе с тем оставило все, с чем сближало ее тело. Нет уже для нее связей дружества, которыми она некогда услаждалась. Куда сокрылись все эти толпы льстецов, с таким усердием услаждавших ее самолюбие? Зачем покинули ее вы, которые умели некогда привязать ее к себе, научив ее для вас забыть даже небо, вы, которые дерзко увлекали ее к неверию, к пороку? О, бедная душа!... Вместе с дружбой оставило ее и все, что только любила она на земле. Не перенести ей с собою в тот мир груд золота, великолепных зданий, прекрасных садов, всех прихотливых изобретений вкуса и воображения, служивших только — плоти. Не взять ей с собою туда всех этих причудливых средств убивать время, которыми она так богата была в короткие дни земного странствия. Все миновало, все осталось позади ее у тесного прохода в вечность, сквозь который приплыла только она одна. Одна!... Спросите у семьянина, который был счастлив своею семьёй, и вдруг потерял всех, кого любил, как сокровище сердца, что значит остаться одному? Но у такого несчастного есть еще будущее; есть еще надежда; а для души, отшедшей в иной мир, все земное — невозвратимо прошло!... Там— на земле — ее сокровища; но ей уже не быть больше на этой земле; и сокровища земли к ней не придут... Надобно привыкать к настоящему . К настоящему? Но какое же настоящее у грешной души, отшедшей от мира? Ново состояние ее; но много ли отрады в этом состоянии ? О, с какою, может быть, радостью полетела бы она опять в мир, вселилась бы в свое тело! Увы, это тело, о котором она столько заботилась, на которое столько полагалась, то доверяя его похотям, то рассчитывая на его здоровье и крепость, это тело, которое служило ей орудием, приводя в исполнение ее замыслы, и в свою очередь платя ей различными удовольствиями за удовлетворение его нужд и прихотей, это тело теперь безобразно тлеет во мраке гроба. Нет уже этих глаз, которые вводили в душу образы разных предметов: они тлеют в земле, с которой собирали впечатления; остались в душе, не на радость ее, только следы греховных впечатлений.

Тлеют в могиле - и ухо, передавшее своим путем в душу множество ложных и нечистых представлений; и язык, безрассудно перемешивавший клятвы с благословениями; и руки, легко отверзавшиеся для принятия незаслуженных стяжаний, но не знавшие, как взяться за кусок хлеба, чтобы подать его нищему; и ноги, тяжелевшие только под бременем молитвенных стояний, но не знавшие усталости в забавах или корыстных трудах и хлопотах; чрево, усвоявшее тем больше власти, чем больше прилагалось о нем попечений; и сердце, всегда тревожное, всегда недовольное: все это теперь тлеет, не на добро послуживши бедной душе, которая все свои естественные стремления к небу приложила к земле, и теперь, отшедши от земли, не найдет себе места на небе. Но пусть бы только... Нет, открывается для души новый мир и вместе с тем начинается новая не испытанная еще мука... О, как бы хотела, может быть, эта сокрушенная, изнеможенная душа снова вселиться в свое тело, чтобы, явившись в мир, предать заслуженному проклятию тех, кто вводил ее в обман и заблуждения, низвергнул в бездну... Ей говорили поклонники страстей: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» (1 Кор. 15, 32: Прем. 2, 6); ее уверяли, что она полная госпожа самой себя и своего тела; от нее удаляли мысль о Боге, от нее скрывали силу обетований и угроз веры... И вот она, живая и по исшествии из тела, окружена теперь миром духов, блюдущих ее, испытывающих ее, ей предстоит суд Творца ее и Господа... О, горе, горе, грешной душе! Прошедшего уже не возвратить ей; в настоящем, так как прошедшее не очищено покаянием, которого она не знала, ей остается только одно ― не престающий трепет пред Богом, вечный стыд за себя, страшные угрызения совести, неотвратимое отчаяние... И это только начало болезней... Впереди еще ждет ее ад со всем своим мраком, со всеми своими муками... Впереди!... Люди думают часто, что это впереди настанет еще весьма не скоро; но — -Понимает ли несчастная беспечность, что значит прожить, положим, и длинный период томительного ожидания грешной душе, отшедшей из мира? Понимает ли, что этот, более или менее длинный, промежуток ожидания есть уже время предначинательных страданий адских, которые грешная душа, знающая свою вечную участь, начинает терпеть после суда частного непрерывно до самого последнего суда всеобщего? Понимает ли, что и в этот период грешная душа есть уже жертва ада?

Сколько бы ни суждено было миру ждать своего последнего дня, придет же наконец этот день, в который труба Архангела возгласит воскресение тел наших, и Бог приведет на суд все творение о всяком погрешении, аще благо и аще лукаво (Еккл. 12, 14). Страшный для грешника день!... Трепещет и мучится уличенный злодей, поставленный на суд пред людьми, отвергаемый законом, отвергаемый любовью даже кровных своих, отвергаемый всеми ближними, почувствовавшими к нему одно только отвращение, презираемый самим собою, дышащий злобою и на свое преступление, и на уличителя, и на всех, и на все... Но что его трепет и мука в сравнении с страхом и мукою грешника, призванного на всемирный суд?... О, не нужно допросов, чтобы узнать вины его; не нужно обличений, чтобы повергнуть его в стыд. Вины его явны, всему миру явны; он уже трепещет от стыда за них. Довольно ему того, что он видит пред собою оскорблённого, прогневанного Бога... О, Боже мой! Сколько прежде нужно было этому несчастному безумия, чтобы Твою беспредельную любовь превратить в гнев и Тебя сделать неумолимым Судиею! Какой глубокий, какой болезненный, мучительный стыд должен теперь обнимать его, когда он воззрит на своего Отца небесного, от которого так дерзко отрекся в жизни; Искупителя, беспредельного в любви и милосердии, которого попрал, отвергнув всякую небесную помощь, или многократно оскорбив святыню небесных даров злоупотреблением; на своего Освятителя, которого «укорил» (Евр. 10, 26 — 29), осквернив и душу и тело, растлив весь храм Св. Духа (1 Кор. 3, 17)! Каким благом счел бы теперь этот несчастный, если бы горы пали на него и покрыли его от лица Сидящего на престоле (Апок. 6, 16)! Но ―стой, несчастная душа, призванная на суд твоего Творца и Бога: не подвинутся горы, чтобы покрыть тебя; не скроют тебя от Седящаго на престоле ни глубина морская, ни даже глубина адская... Ты низойдешь во ад, но для того, чтобы и там, вместе с духами злобы, трепетать пред Седящим на престоле. — Зрелище мира блаженных духов и святых людей, призываемых к наследию царства небесного ― другая мука для несчастной души судимого грешника... Тогда ты поймешь, несчастная, что добродетель, над которой ты смеялась, которую гнала с ожесточением, не мечта только разгорячённого воображения... Тогда ты увидишь, что далеко не все грешны и нечисты, как это ты думала, когда упивалась грехом, успокаивая себя мыслью, что не ты одна грешишь так... Стыдно будет тебе припомнить те постоянные жалобы на немощь и бессилие человека в труде добра, которыми так часто ты прикрывала свою беспечность в жизни. Тогда ты вполне сознаешь, как безумна была в тебе гордость, дерзко попиравшая все, с чем только ты соприкасалась; как низки и недостойны были твое славолюбие, корыстолюбие, мстительность, не разбиравшая средств к достижению своих целей... Позднее сознание, которое теперь только будет мучить тебя, не исправляя!... Пойдешь ты во тьму кромешную и будешь, оставленная всеми и всем, постоянно видеть только свои струпы. Потекут одни за другими веки в бесконечном преемстве; а у тебя будет всё один труд: вспоминать и проклинать свое прошедшее, ничего не видя в будущем, которое все будет тоже—мука и мука. Ближние твои будут блаженствовать в светлых обителях Отца небесного, и радость их будет возрастать с каждою минутою вечности, по мере большего и большего укрепления их в добре, в славословии и любви к Богу; а в твоем узилище все будет слышаться тот же неизменный скрежет зубов, каким начнешь ты вечную жизнь с первой минуты после страшного суда. Огнь, уготованный диаволом и агелом его (Мф. 24, 41), будет жечь тебя и твое тело во всю вечность, которой и капли не исчерпнешь миллионами лет...

Христианин! возблагодарим Господа Бога, благоволившего заранее открыть нам ожидающую грешников страшную будущность, чтобы страхом суда спасти нас от вечного осуждения. Будем признательны и к св. Церкви, которая так часто и особенно пред днями поста и покаяния напоминает нам уготованную грешникам муку. Будем наконец, милосерды к себе. Не далеко от нас смерть: кто знает, не в последний ли уже раз придут к нам с тобою дни покаяния, откроется судилище милосердия, на котором судят, врачуют, наставляют для того, чтобы простить, исцелить, спасти нас? Не заносим ли уже мы с тобою ноги в другой мир, где будет время только суда и мучения, суда, после которого останется ожидать последнего торжественного осуждения на вечную муку, — предначинательного мучения, какое последует уже после суда частнаго, доколе не придет последний суд с полным воздаянием — заслуженной, непрестающей адской муки?... О, поспешим к отверстым еще для нас дверям покаяния, предварим страшный день смерти, убежим от грядущего гнева!

И пусть покаяние наше не будет делом только обычая, более или менее холодным и небрежным перечислением нескольких грехов без истинного духа сокрушения. Не к такому покаянию с такою заботливостью приготовляет нас св. Церковь. Для того ли, чтобы заставить нас холодно, как неизбежный, но неприятный долг, исполнить долг покаяния, Церковь с ранней поры влагает в уста наши молитву о покаянии, учит смирению примером оправданного мытаря, возбуждает христианское упование на милосердие Божие примером помилованного заблудшего сына, потрясает наши души страхом смерти и суда, умягчает наши сердца трогательным воспоминанием падения и покаяния Адамова ? Для этого ли только совершает она потом такой умилительный чин служб, как чин служб великопостных, с их покаянными канонами, с глубоко-назидачельными священнодействиями Литургий Преждеосвященных? Бедный грешник! Ты не учился внимательно всматриваться в состояние души своей; ты никогда не вникал в силу твоих грехов, привык к ним, не боишься их последствий; оттого так холодно твое покаяние и так мало действуют на тебя все внешние к нему побуждения и пособия... Отложи, хотя на короткое время, твою обычную беспечность; представь себе первую минуту ―Бог знает, очень ли далекую от тебя? - после переселения твоего в другой мир, когда ты, оставленный всеми и всем, невольно обратишься к прошедшей жизни... Заставь свою душу теперь сказать тебе то, что, несомненно, скажет она тогда, — раскрыть тебе всю суету не освещенной доброю целью жизни, — показать всю опасность злых сообществ, всю низость страстей, которых власти ты теперь отдаешь себя, — перечислить все твои грехи, — изобразить всю ответственность за каждый грех, ведущий к вечной муке под вечным гневом Божиим... После всего этого не устремишься ли ты сам, как жаждущая лань к источнику водному. к спасительному чистилищу покаяния, чтобы, пока есть еще время, исповедать свои беззакония, оплакать их, отречься от всего греховного у креста Христова?... Пощади, пощади душу твою!

Быть может, тебя соблазняет враг, ищущий твоей погибели, — твердит тебе, что стыдно поведать грехи свои Богу при свидетеле исповедания — пастыре Церкви; что трудно тебе поручиться за себя на будущее время; что еще, может быть, будет время, в которое необходимость заставить забыть ложный стыд и будет еще возможность полного, искреннего, решительного раскаяния?... Возвратимся еще раз к мысли о нашей страшной будущности... Стыдно каяться при свидетеле человеке? Но есть стыд, несравненно мучительнейший этого— стыд пред самим собою, пред своею совестью. И этот ужасный стыд будет твоею долею за гробом, если ты здесь не захочешь потерпеть лёгкого стыда пред служителем Божиим, который выслушает исповедь твою с состраданием отца, с снисхождением брата, с участием врача... Стыдно одному человеку показать свои греховные раны? Но настанет день, когда все они явны будут всему миру. Избавь себя от страшной муки этого дня, потерпев легкий стыд благовременного признания в своих грехах... Ты не можешь решиться на будущее время отстать от любимого твоего греха? Странная слабость! Когда-бы за этот грех отнимали у тебя ту или другую из житейских выгод, не было-бы, без сомнения, ни тени упорства: что ж делать, сказал бы ты, привычка сильна и привлекательна; но нельзя же из-за нее отказаться от куска хлеба; лучше с нею бороться, чем из-за нее терпеть неприятности. Так, согласись, нет y нас непобедимых страстей, непреодолимых привычек: преследуй их с постоянством, и они уступят; борись с ними на смерть, и они будут побеждены. Или, если не нравится тебе эта борьба, наперед знай, что в силе страсти и навыка, неоправдывающей тебя пред людьми, не найдешь тем более оправдания себе пред Богом... Сам ты своими устами, еще на смертном одре, осудишь свою безрассудность; суд Божий потом, окончательно, пред целым миром, утвердит на всю вечность твое осуждение. Спеши же, спеши исторгнуть из души твоей зло, доколе не пришел еще тот страшный день, в который для греха будет суд, но не будет уже врачевания!... Ты рассчитываешь еще на жизнь, полагаешься на последние минуты, в которые, Бог даст, еще успеешь покаяться решительно, совершенно?... Бедный, бедный! Не говорю уже о твоем безрассудстве в отношении к ближайшей будущности твоей, в отношении ко времени и образу смерти твоей.... Может быть, милосердый Господь и даст тебе время покаяния, не умрешь ты внезапно, не проведешь последних дней и минут в одном только чувстве страданий тела, без сознания, без всякой мысли... Оплакиваю слепоту твою в отношении к твоей будущности вечной... Ты не отрекаешься от благ неба, ты желаешь, надеешься покаяться пред смертью, чтобы не остаться вне дверей царства небесного?... За чем же, если дорожишь блаженством неба, — за чем ты сам отнимаешь его у себя? Зачем не спешишь заслужить его больше, приготовить себя к нему лучше?... Ныне же, ныне начни труд приготовления к небу; и пусть каждый год жизни будет делать тебя достойнейшим неба. Обещай твоему отцу духовному в будущий год преуспеть в той или другой добродетели; следующей за тем исповедью обяжи себя к новому доброму делу; возрастай в благочестии постоянно, доколе сам Господь не совершит тебя во всяком благом деле и не переселит в страну вечной радости... Ты веруешь в Бога? Утверждай себя в этой вере, доколе она не будет в тебе такова, какова была у Моисея, который «как бы видя Невидимого, был тверд» (Евр. 11, 27), и вместе воспитывай в себе дух христианского упования. Упование у тебя твердо и живо? Воспитывай в себе дух любви к Богу, той любви, по которой христианин в одном Боге имеет сокровище своего сердца, предмет всех своих помышлений и стремлений, цель всех дел своей жизни. Есть у тебя вера и упование, и хотя начатки любви? Преуспевай в молитве, которая и выражает собою, и питает веру, надежду и любовь. Воспитывай в сердце своем святую любовь и сочувствие к ближним твоим во Христе, особенно к тем из них, в коих видишь больше любви к Богу и усердия к угождению Ему. Из себя ты изгнал гордость, чревоугодие, сребролюбие? Спеши на место их укоренить в себе противоположные добродетели... О, тогда пусть приходит страшный день суда! Не без трепета, свойственного смирению, ты, может быть, встретишь его; но после суда начнется для тебя истинно-новая, вечная жизнь — в Боге, среди лика блаженствующих братий твоих. Не легко представить тебе и блаженство первой минуты твоей в блаженной вечности, когда приблизишься ты к Тому, к кому стремилось еще на земле твое пламеневшее любовью сердце, — когда начнется для тебя ближайшее общение со Святыми, в молитвенном обращении к которым ты и на земле испытывал небесную сладость, когда начнут одна за другою насыщаться (Мат. 5, 6) святые потребности души твоей, и твое обновленное тело начнет торжествовать вместе с прославленною душею... Но это только начало блаженства, которому уже не будет конца!... Спеши, спеши, спеши заслужить это блаженство!