Вспоминаю одного бедняка, который сделался бедняком из богача, потому только, что, умев тщеславиться тысячами, не умел беречь копейки: тратя безрасчетно мелочи, он неприметно погубил всё, и на голой доске, чуть не с голоду, умер в горьком раскаянии о своем крайнем неразумии. Вспоминаю другого несчастного, который тоже погиб почти по такой же причине. Прекрасные дарования отличали его в дни первой молодости; заботливые родители жертвовали всем, что бы сколько можно лучше развить эти дарования и дать своему сыну образование, которое было бы для него самым верным обеспечением на всю жизнь. Но молодой человек при первых успехах сделался мечтателем и невозвратно погиб от своей мечтательности. Он понимал, что учиться необходимо, даже любил трудиться, по крайней мере, всегда ратовал за просвещение со всею горячностью юноши. Только брался он слишком за многое вдруг и, увлекаясь своими возвышенными взглядами, не знал порядка и постепенности в своих занятиях. Ему предназначен был круг наук приспособительно к будущему назначению: он находил, что этот круг слишком тесен и, перебегая от предмета к предмету, спешил как будто поглотить всю мудрость человеческую и впоследствии оказался не незнакомым со всякою наукою, но в тоже время не знающим ни одной. С пренебрежением смотрел он на своих сверстников и на их, как он считал, ребяческие приемы, когда те изо дня в день переходили от урока к уроку, покорные указанию наставника: последствия показали, что сверстники его не заслуживали пренебрежения, а он был совершенно не прав. Те по капле собирали в продолжении годов знания и, действительно, собрали все, что было нужно им для жизни: мечтатель думал сразу овладеть всем, и упустил время, и упустил науку, и отстал от сверстников, и сделался в тягость себе и другим.

На эти воспоминания, которых не назову приятными, навело меня твое письмо, любезный сын мой, сокровище моего сердца. И я делюсь ими с тобою, чтобы ответить на твой вопрос: отчего, при самых возвышенных понятиях, мы в жизни являемся такими слабыми и безуспешными, бессильными сделать из себя то, чем бы хотелось быть по убеждениям совести и рассудка? Я понял твой вопрос так: отчего, понимая, что значит быть добрым, и даже искренно, по-видимому, стремясь к этому, мы, при поверке совести, оказываемся не только не сделавшими успеха в добре, но иногда еще более недостойными грешниками, чем были прежде? И ближайший ответ на это нахожу в том, что мы слишком самонадеянны, забываем, что мы – по природе грешники и сами от себя, как от себя, даже помыслить чего-нибудь доброго не можем; что вся сила наша – в силе благодати, в немощах наших совершающейся, вся надежда наша в Боге... Если бы мы искренно вверяли себя руководству Церкви Божией и чаще прибегали с молитвою о помощи к Богу: совсем бы другое видели в себе, с каждым бы днем росли и росли, и души наши становились бы все краше и краше, как полевые цветки, согреваемые солнцем и освежаемые росою небесною. Но не забываю и того, что в нашей внутренней жизни, в нашем духовном преуспеянии; при содействии благодати Божией, и мы сами участники и деятели. И потому не ограничиваюсь ответом, который сказал уже, и не отрекаюсь дать совет, какого ты просишь у меня.

Не от себя выдам я правило, какое мог бы признать за лучшее для тебя: зачем нам выдумывать новые правила житейской мудрости, когда они уже есть у нас и так много их, что нам оставался бы только труд исполнять их, чтобы не делать ошибок на пути к совершенству и счастью? Я желал бы, я со всею любовью отца просил бы тебя напечатлеть в душе твоей правило мудрости одного древнего старца, которое пригодится тебе на всякий случай и приведет тебя, несомненно, к доброму концу. «Не будь неразумным ни в большом ни в малом» (Сир. 5, 18): вот это правило, которое я передам тебе в таких словах: не пренебрегай никакими мелочами жизни, стараясь всегда, и во всем быть верным закону Божию, и – будешь добр.

Вы (разумею тебя и подобных тебе молодых образованных людей) настолько уже возвысились в своих понятиях, что грех вообще представляется вам низким и постыдным, – прекрасно! Но что ж из этого? Проходит год, два, в которые вы приучились наконец даже ратовать против греха, в обличение или назидание других, сильным и одушевленным словом. Но совесть говорит вам, что вы сами не сделались от этого лучше. У вас, может быть, нет тех грехов, какие видите вы с негодованием у других; но у вас есть свои слабости и недостатки, может быть, уже очень давние, может быть, и очень немалочисленные и немалозначительные. Вы понимаете, что с этими слабостями надобно бороться, – и в следующем году, при испытании своей совести, опять признаете их за собою, только, может быть, с большим против прежнего, стыдом и, как обыкновенно бывает у молодых людей, чуждых истинного христианского смирения, с бесполезною и бесплодною досадою на себя, на грех, на все. Остановитесь, мечтатели! Не в том сила, чтобы в уме своем решить, что надобно поправиться, и не в том достоинство, чтобы более или менее самонадеянно решиться с следующей минуты быть совершенно иным человеком. Хочешь исправиться? Исправляй в себе худое понемногу. Спроси у своей совести, какие в тебе есть пороки и слабости, какая из них имеет преобладающую силу, – и начинай с нее, вооружившись твердою решимостью и терпением. Борись с ней, как бы она была твоею единственною душевною болезнью. Время покажет, что такой прием будет действительнее всех возможных соображений, какими мы хотим иногда вооружиться, немощные рабы греха, против греха. Победив главную страсть раньше, или позже, продолжай испытывать себя, искренно обличать еще таящееся зло, и мало-по-малу один за другим ослабляй в себе пороки: с каждым в отдельности легче сладить, чем победить все вдруг. – Хочешь уберечься от греха? Проясни себе однажды навсегда те убеждения, какими закон Божий вооружает нас против греха; но не думай, чтобы довольно было беречь эти убеждения, как бы на показ. Прилагай их к каждому случаю, к мелким случаям жизни прежде всего. Не в том собственно зло, что человек может иногда впасть в великое преступление: большая часть людей гибнет от того, что трудно было бы, может быть, отыскать у них хоть одну сторону души целою и невредимою. И опасность не в том, что мы можем быть увлечены к какой-нибудь низкой страсти: враг хитер и на душу робкую никогда не нашлет сильного соблазна, который бы устрашил ее и оттолкнул самою своею очевидною низостью. Мало-по-малу он увлекает нас к душегубительным порокам, и может быть, уступка в малом часто радует его больше, нежели большое падение: тем, кем завладевает он понемногу, со временем может завладеть полнее и прочнее – силою привычки, с которою бороться в иную пору почти тоже, что преодолевать какие-либо естественные потребности. И так, если ты решился «чиста блюсти себя от греха», беги всякого случая ко греху, «`не прикасайся', `не вкушай', `не дотрагивайся'» (Кол. 2, 21). Не говори, что то или другое – ничтожная мелочь: мелочи много значат в жизни! Рана, сделанная иглою, иногда поражает вернее, чем болезнь, обнимающая все тело. Ты позволил себе взять кусок запрещенной пищи, думая, что это не важно? Вот, может быть, увидишь на себе, что не одну Еву могло погубить яблоко. Мелочь? Но если тебе не достало силы и терпения преодолеть себя в мелочи: скажешь ли, или поверят ли тебе, что ты довольно мужествен преодолеть себя в чем-либо более важном? Мелочь? Пусть и мелочь: ты раз уступил и думаешь – не беда; но вот уже в другой раз ты и хотел бы преодолеть себя, только видишь, что это трудно, – смотри же, мелочь начинает преобладать надо тобою, и ты не тем ли виновнее становишься пред судом собственной совести, что унижаешься именно из-за мелочи? Мелочь? Пусть так; но ведь жизнь – цепь взаимно между собою связующихся обстоятельств: к чему поведет тебя законопреступная мелочь? Показать ли, как иногда от искры делается пожар, с которым справиться невозможно и который беспощадно пожирает все, что собрано было годами и сберегаемо с величайшим вниманием? Вот, например: ты неосторожно выпустил слово о ближнем твоем. Слово! Что такое одно легкомысленное слово, случайно брошенное? Но вот это слово, которое ты, может быть, забыл уже, вышедши из дома, где сказал, – это слово, которое только скользнуло по твоему неосторожному языку, не оставив следа, оставило резкий след в душах, в которые ты бросил его беспечно, и честь твоего ближнего оскорблена, и благу его повредил ты, унизив его в глазах людей, прежде, может быть, уважавших его и дороживших им, и ты справедливо нажил себе врага, вызвал против себя проклятия. Вот и мелочь, низкая, недостойная мелочь, которая, на мой взгляд, тем преступнее, что ее нельзя оправдать даже пред лукавою совестью побуждениями какой-либо своекорыстной пользы!...

Вы только и твердите о благородных началах, о самопожертвовании, о подвигах, о разумности в жизни. Слова хороши! Но зачем они у вас так обильны, тогда как соответственные дела, по поверке, очень скудны? Смотрите, не быть бы вам некогда обличенными от собственных своих слов! Вы понимаете, что значит быть добрым и благородным человеком? Не выжидайте же каких-нибудь особенных случаев, которые бы сами вызывали вас на какие-нибудь необычайные подвиги. Мир не будет переделываться для вас. Притом же, не приучившись заранее быть добрыми и благородными в обыкновенной жизни, сумеете ли вы быть истинно добрыми и благородными в обстоятельствах случайных? Не будете ли вы, может быть, более самолюбивы, мечтательны и тщеславны в этих обстоятельствах? Да и случай, как случай, вещь не вполне благонадежная! Вы прекрасно поступили там-то и тогда-то: порука ли это за то, что вы всегда и во всем поступаете добросовестно и благородно, в чем собственно и заключается истинная добродетель и истинное благородство? Нет, бросим мечты, чтоб не мечтою только осталось и наше нравственное преуспеяние, и ожидаемое нами блаженство в вечности. Добродетель – общее достояние всех, и всякий имеет в ней средства под рукою, в тех обстоятельствах жизни, в каких кто поставлен, и в тех обычных делах благочестия, какие составляют общий наш долг. Вся мудрость в том, чтобы все эти случайности, мелочи, какими окружены мы со всех сторон, обратить в свою пользу, употребляя их так, как заповедует закон Божий, настраивая себя на всякий случай так, как предписывает закон Божий. Вы добиваетесь великих дел: поучитесь на маленьких, потому что и великие дела слагаются из множества мелких действий, от значения которых зависит смысл и цена всего дела. Вы хотите быть совершенными? Будьте совершенны в разуме так, чтобы ни одного поступка не было у вас необдуманного; будьте совершенны в воле так, чтобы ни в одном действии вашем не было ни тени своекорыстия, тщеславия; будьте совершенны в отношении к вашему служению в обществе так, чтобы не только не было у вас злоупотребления вашею должностью, или небрежения в отношении к ней, но чтобы каждое дело ваше оставляло след, как дело доброе, дело истинно-христианского безропотного послушания, искреннего человеколюбия; будьте совершенны в делах вашего семейного круга, умейте усладить жизнь людей, которых судьбу вы сковали с своею, воспитайте в детях добрых христиан, сынов отечества, верных слуг престолу; будьте совершенны в каждом из добрых дел благочестия, к каким обязывает вас совесть и Церковь; совершайте каждое из них в духе страха Божия с тою мыслью, какая которому из них усвояется, повторяйте их чаще и всегда благоговейно: увидите, как будет расти в вас духовная жизнь, как-мало-по-малу, от тех следов, какие будут оставаться в вашей душе после каждого истинно-доброго, пусть и мелкого, дела, образуются в вас прочные добрые свойства, которые пойдут с вами и на небо. Быть может, Господь и не судил вам в жизни великих дел: они суждены не многим избранникам. Но вы никогда не будете в потере, если и малое будете делать, как бы сделали что-нибудь великое: дорого настроение и свойства души, – в них добродетель; а для совести все равно действовать в малом и в великом, – разумный разумен и в малом и в великом. «Иной малым покупает многое» (Сир. 20, 12), «и ни во что ставящий малое мало-помалу придет в упадок» (19, 1).

Жизнь наша, в которой отдадим мы некогда Богу отчет в целом ее составе, дробится на минуты, из которых слагаются годы и десятки лет, и которые проживаются по минутам. Лови минуты, чтобы уловить годы и не упустить всей жизни; спеши по минутам хотя минутное делать добро, чтобы, гоняясь за годами и вековыми делами, не остаться безо всего, как тот несчастный, о котором я говорил тебе, друг мой, вначале.