Наш, или, может быть, вернее было бы сказать—ваш век (потому что мы—люди, отживающее дни свои, больше живем в прошедшем; настоящее— ваше), при многих преимуществах своих, имеет в жалкие недостатки. Самый жалкий из них—нравственная болезнь подобных тебе молодых людей, начинающаяся бредом ο каких-то неистощимых насаждениях в жизни, в оканчивающаяся ранним упадком в вас сил умственных, нравственных и физических. Примечая некоторые начатки этой жалкой болезни и в тебе, я хочу дать тебе несколько добрых советов против нее, в надежде, что это еще не поздно.

Знаю, как молодые люди часто смотрят на подобные советы стариков. Хорошо еще, если считают их плодом только, так называемой, извинительной в стариках слабости, желания — поучить других всякому давать советы. Иной недозрелый мудрец, пожалуй, назовет нас за подобные советы людьми отсталыми, которые только мешают другим пользоваться жизнью, как следует, не умев в свое время найти в своей жизни того, что называют счастьем. Не думаю, чтобы ты мог так несправедливо судить обо мне в моих советах. Ты помнишь, умел же я снисходить со всею любовью отца к потребностям твоего юного сердца и услаждать, по мере возможности, жизнь твою, когда ты жил под отцовским кровом; ты знаешь, что отжив, может быть, уже для своих радостей, я не отжил для твоих, и чувствую себя счастливым, когда вижу счастливым тебя—мою теперь единственную на земле надежду и радость. Прошу, со своей стороны, смотреть на советы мои, какие предложу, и не как только на плод досуга и желания еще раз принять на себя дело твоего учителя. Откровенно говорю тебе, что, пиша это письмо, я исполняю долг сердца и совести. Ты поверишь, если я скажу тебе, что бывало, в дни твоего младенчества и первой юности мое сердце обливается кровью при малейшей опасности твоей жизни и здоровью. Верь же, что теперь оно трепещет за тебя сильнее и мучительнее для меня, чем тогда: я вижу, что заблуждения века выводят тебя на страшную дорогу—несчастной жизни здесь и—рука моя дрожит, пиша эти слова, которые да не сбудутся никогда на деле! — вечной погибели там. Посуди сам, могу ли я равнодушно смотреть на эту опасность?.. Во всяком случае, я обязан исполнить долг свой, долг отца: дав тебе жизнь, а должен научить тебя, как надобно жить. Выслушай— по долгу сына, что я скажу тебе по обязанности отца. Надеюсь, по крайней мере, желаю, чтобы слово любящего тебя отца имело в глазах твоих больше веса, чем суждения твоего, еще, согласись, не совсем окрепшего рассудка, и внушения сверстников твоих, которым, может быть, также мало можешь ты приписать основательности, как и опытности.

Не новую, друг мой, вещь выдумало новое поколение, считающее целью жизни наслаждения ее удовольствиями. Эта мысль старше, чем, может быть, ты думаешь. За то и опровержения ее не вновь искать. Первый, страшный опыт жизни в свое удовольствие показали еще в раю наши несчастные прародители, когда, презрев заповедь Господа, позволили себе вкусить приятного для глаз в сладкого для вкуса плода запрещённого. — Но и первый страшный опыт наказания за подобный образ действий явлен был тогда же. Помни, сын мой, что блаженство рая потеряно прародителями ради желания жить в свое удовольствие. Если же этот опыт покажется тебе слишком отдаленным, я укажу другие. Не свои, друг мой, укажу; а те, которые у каждого из нас перед глазами, у тебя столько же, сколько и у меня. И не своими соображениями буду подтверждать их, не сам буду делать из них выводы: я в этом случае такой же ученик, как и ты—будем оба изучать общие уроки, какие даровал нам в своем слове общий Отец наш—Отец небесный.

Не знаю, делают ли должные наблюдения над жизнью юные мудрецы века, считающие наблюдательность одним из собственных отличий своего воззрения на вещи. Если делают, то, без сомнения, согласятся, что существующий в мире порядок вещей явно идет против мысли об удовольствиях настоящей жизни, как единственной или даже первой цели вашего существования, и неопровержимо свидетельствуют, что эта мысль—совершенно ложная.

Много уже поколений прошло по той земле, которую мы думаем считать обителью удовольствий, к каким будто бы призваны... Сколько между пришедшими насчитали бы мы,—если б возможно было вызвать из мрака минувших тысячелетий память всех родов древних,—сколько насчитали бы мы людей, скрывшихся с земли прежде, чем могли они узнать, что такое земля и жизнь земная!.. На глазах ваших смерть берет себе большую дань с возраста младенчествующих обитателей земли, больше, чем с других возрастов. Так она брала и во все времена. Ужели все эти бесчисленные жертвы смерти являлись в жизнь без цели, не имея возможности достигнуть цели, если только эта цель - удовольствия настоящей жизни? О, друг мой, друг мой! Как странна эта мысль,—как, напротив, утешительна мысль другая, какую внушает нам св. Церковь у гробов младенцев христианских, с упованием провожая этих гостей земля на небо, к месту блаженства вечного — общей целя жизни всех нас! — Α поколения людей, живущих с нами,-менее ли и они своею судьбой проповедуют нам, что не удовольствия составляют цель нашей жизни? Не будем восходить до убежищ нищеты я постоянного горя; не будем перечислять различного рода несчастных, от природы лишенных способности наслаждаться всеми или, по крайней мере, некоторыми из лучших удовольствий жизни; не будем указывать на дома плача, какими едва ли не бывают, каждый в свое время, все дома в мире, под влиянием горестных посещений, - хотя, конечно, нельзя же наблюдателю выпустить и всего этого из виду: кто укажет нам в самых домах мира и счастья удовольствия без примеси горечи, или трудов, какими они покупаются, или опасений, какими сопровождаются? Это ли же цель жизни, доступная не многим, и тем не без отягощения и не вполне? Не справедливее ли сказать с одним из друзей Иова: «человек рождается на труд» (Иов. 5,7)? Это было бы близко к правде. Труд, действительно, есть удел, общий для всех людей.

Жизнь каждого человека в частности, если только внимательно наблюдать над ее ходом, тоже ясно говорит ο себе, что не для удовольствий только она дается вам. Не указывай мне на ту страстную, ненасытимую жажду покоя и счастья, с какою многие сами выдумывают для себя разнообразные удовольствия, не довольствуясь радостями, какие дает им жизнь. Эти-то люди лучше других знают, что ни человек, в настоящем своем положении, не может считать себя созданным только для радостей временной жизни, ни сама жизнь не приспособлена к тому, чтобы вести нас к непристающему счастью, как цели. Самое разнообразие в удовольствиях, какого необходимо требуют от жизни поклонники счастья, — что оно значит? что говорит? То, без сомнения, прежде всего, что в частности нельзя указать ни на одно из удовольствий жизни, как на цель жизни,— и ни об одном нельзя сказать: вот для чего я создан. Но, может быть, все они вместе составляют цель?.. Я уже прожил, по крайней мере, две трети жизни, и многое видел, многое испытал; но признаюсь, не могу счесть целью своей жизни те удовольствия, которые пережил, ни удовольствий, которыми теперь услаждается жизнь моя, ни удовольствий, какие, быть может, ждут меня еще впереди, в старости, в последние дни,—ни воспоминания, ни надежда не дают мне смелости сказать: я достиг цели, или: я приближаюсь к цели. Были дни младенчества, не чуждые, конечно, радостей, и у меня, как и у тебя, как и у каждого из нас. Не для этих дней и не для этих радостей призваны мы были в мир, конечно, согласится каждый. Даже странно было бы услышать от кого-нибудь: я был младенцем, чтобы испытать удовольствия младенчества. А юноша, — которого и люди стараются только более или менее занимать каким-нибудь делом, чтобы сделать его впоследствии человеком добрым и полезным, — который и сам как будто спешит пережить срок юности, не видя в ней цели своего существования и ожидая всего от будущего, — юноша разве скажет, что именно для радостей юношества призван он к жизни? Но то еще, скажешь ты, срок приготовления к жизни; счастье еще впереди для юноши. Бедные юноши, которых умы обольщены подобными мечтами, как они жалки со своими легкомысленными мечтами! Придут к ним своим порядком годы мужества; и пройдут также своим порядком и годы мужества, как прошли годы младенчества и юности. И не будет у них и в эти годы часу, когда бы они сказали: вот, для чего мы призваны к жизни! И не останется у них, когда пройдут годы мужества, воспоминания: мы были у цели жизни; мы достигали своего предназначения! Один будет гоняться за удовольствиями, и увидит, что счастье, которого искал он, неуловимо, как запах цветка, как тень тела, как видимый горизонт, который отбегает по мере того, как приближаешься, кажется, к его пределу. Другой будет ждать, что вот придет к нему желанное счастье, и не увидит, как улетят от него годы, и начнут меркнуть в глазах его даже повременные радости жизни, встречавшиеся ему, как путнику, на одну минуту... Еще ли нужно ждать цели впереди? Но в старости уже больше живут воспоминанием — в прошедшем; а впереди у нее — могила! Так, что же? Нет в жизни возраста собственно для счастья: - Какое же жалкое, то впереди оно у нас, то сзади, какое странное создание был бы человек, если б такова была цель его жизни, неуловимая, недостижимая!... Желал бы я, чтобы ты, сын мой, чаще обращался мыслью к концу всех дел и радостей, всей жизни нашей. Рано или поздно, будешь ли ждать и готовиться, или нет, но смерть придет и к нам с тобою — обычною чредой: ничего нет в жизни вернее смерти. Для многих в это-то только время, во время приближения смерти, и начинает разоблачаться тайна жизни, и ложь суемудрых правил сынов века, и страшная будущность целой вечности. Не желал бы я себе и тебе на смертном одре подобной муки. И вот потому-то, не смотря на то, что при одной мысли о твоей потере трепещет мое сердце, я напоминаю тебе: и ты умрешь, друг мой, · умрешь, среди ли радостей жизни, или в скорби разочарования, не знаю, но то знаю, и ты должен знать и помнить, что умрешь. Смерть — самый сильный и решительный приговор над всеми нашими мечтами и заблуждениями, и прежде всего — Над нашими мечтами о счастье и радостях, как цели жизни. Пусть же мысль о ней заранее ограждает тебя от обольщения.

Надеюсь, сын мой не принадлежит к числу тех несчастных, которые, предавшись страстям и поставив себе целью свое только личное удовольствие, смотрят на весь нравственный порядок мира, как на помеху своей воле. Но между людьми очень не редко встречаются такие... не знаю, как назвать их... положим, двоедушные, которые сознают необходимость нравственного порядка в мире, а на деле не всегда ценят его, как должно. Во всяком случае, считаю не лишним напомнить тебе то, что все хорошо знают, но часто забывают. Положа руку на сердце, кто скажет, что самоугодливость в жизни не стоит в совершенном противоречии с обязующим нас отвне и внутри — законом, со всем вообще нравственным порядком мира и жизни человеческой? Если посмотреть на человека, каким он является в мире, в каких условиях проходит вся жизнь его, окажется, что он со всех сторон опутан бесчисленными обязательствами, между которыми не только нет места правилу — жить только для удовольствий, напротив, это правило представляется началом противоестественным и неразумным. Является человек в мир. На первый раз, правда, он на несколько времени становится как будто центром, к которому тяготеют и попечения отца, и любовь матери, и ласки всех. Но, не в это ли только время усвояется ему такое преимущество? И то не по влечению ли только инстинкта, не по естественному ли побуждению, из соучастия к беспомощному состоянию младенца, отец и мать сосредоточивают на колыбели его все свое внимание, всю любовь? По крайней мере, трудно представить, чтобы все это делалось в мысли о правах младенца на ласку отца и матери, на покой и удовольствия в жизни. Едва только начинают в нем проявляться человеческие свойства, смысл, воля, условия уже переменяются: над ним возникает власть родительская; в нем пробуждается доверие и послушание к родителям. В нем, говорю, пробуждается: какой в этом случае, на первом шагу нравственной жизни, дает нам прекрасный урок сама природа, поставляя дитя во всестороннюю зависимость от родителей, без помощи которых это дитя не сделало бы никакого успеха ни в жизни умственной, ни в жизни нравственной! И мы, чем бы мы сочли дитя, если б оно имело дерзость требовать только угождений от родителей и не считало повиновения единственным началом своей жизни? Пусть же припомнят это те, которые думают брать свою жизнь в свои руки и обращать ее только в свое удовольствие... Но пойдем дальше. По мысли поклонников своекорыстных радостей жизни, чем больше приходит человек в сознание, тем больше приобретает прав над своею жизнью, в которой должен искать счастия... Так ли на деле? А куда же делись права, священные и неприкосновенные права над ним родителей? Не должна ли принадлежать им хотя какою-нибудь частью жизнь, которую они ему дали, сохранили, направили и, может быть, только молитвами своего родительского сердца поддерживают? Каким образом могли бы быть забыты права общества и управляющей им Власти, которые принимают нас под свой кров и, давая нам средства к жизни и деятельности, должны требовать с нашей стороны того или другого рода деятельности в подчинении общему порядку? Чем можно было бы оправдать забвение прав св. Церкви Божией, взявшей нас под свое покровительство и руководство, и даровавшей нам, под условием нашей верности ее уставам, неоценимые преимущества благодатного обновления и освящения? Возможно ли пройти без внимания бесчисленное множество лежащих на нас обязательств в отношении к Богу, давшему нам родителей и жизнь, отечество и призвание в жизни временной, Церковь и предназначение в жизни вечной, преднаписавшему нам законы и правила, которыми объемлется вся наша деятельность, —даровавшему нам все средства к приобретению вечного блаженства — и в наших естественных нравственных силах, и еще более в силах благодатных, подаваемых нам ради крестных заслуг нашего Искупителя, положившему, наконец, день, в который потребует от нас отчета во всей нашей жизни? О, друг мой, друг мой! Душа моя трепещет и за себя, и за тебя, неоценимый для меня дар любви Божией, за который тоже я должен дать ответ Богу, как и ты за свою душу, искупленную ценою крови Богочеловека. До мысли ли о своевольных утехах в нашей кратковременной жизни, когда на нас лежат такие неотразимые обязательства, одно другого священнее, одно другого драгоценнее? Дал бы только Господь времени и силы выполнить долг! Есть добрые дети, которые целую жизнь выплачивают долг своим родителям. Есть добрые сыны отечества, у которых минуты дня и ночи высчитаны для новых и новых услуг отечеству: и они едва находят время исполнить все, что считали бы себя обязанными сделать. Есть верные чада Церкви и слуги Бога, которые всецело всю жизнь свою отдают подвигам благочестия: и им короткою кажется жизнь — время, как говорят они, пришельствия, для всех подвигов, какими желали бы они угодить Богу. А мы, думая нести в одно время все обязанности, хотим еще вычесть из жизни целые дни для себя и своих удовольствий! Лукавая, неразумная, недостойная мысль! Да оградит от нее нас с тобою, возлюбленный мой, благодать Господня! «Веселися, - скажу я тебе, сын мой, словами Премудраго, - Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд… И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: `нет мне удовольствия в них!'» (Еккл. 11, 9. 12, 1).

«Веселися юноше». Я за тем повторяю теперь эти слова Премудрого, чтобы ты не подумал, как очень часто думают о советах стариков молодые люди, будто я вдался в крайность и предлагаю совет, имея в виду только одну сторону предмета. Знаю, друг мой, что Господь, не предназначив нам радостей целью нашей временной жизни, призвал нас однако ж к жизни и не на горе. Я уже пожил на свете, и на деле видел, что и самое тяжкое горе, — даже горе, — на земле имеет свой утешения; что вместе с трудом, подается нам все обильно и в наслаждение. И теперь хочу напомнить это тебе, чтоб указать тебе истинный источник удовольствий жизни.

Не на высокие исключительно радости, доступные только избранным и составляющие награду ревностнейших подвигов благочестия, укажу я тебе, хотя не могу умолчать и об них — венце счастья человеческого. Уж конечно, мир со своими добродетелями не даст таких утешений, какие составляют блаженный удел людей, исключительно живущих для Бога и водворяющих в себе, при помощи различных подвигов и благодатного содействия, непрестающую радость о Господе. Но и нам, труженикам жизни, как много уготовано и предоставлено радостей чистых и прочных! В некоторой мере доступны и нам радости духовные, соответственно нашему духовному преуспеянию. Что, например, может быть сладостнее молитвы, когда приносишь ее Богу от чистого сердца, в мире совести; а молитва, чистая и искренняя, и для нас возможна, особенно под руководством Церкви. Она даже есть долг наш; а духовная радость один из ближайших плодов ее: исполняй долг и будешь иметь радость небесную. А дела человеколюбия? А подвиги самоисправления? Как много и они вместе с собою вносят в нашу душу высоких утешений! Но низойдем к обычному порядку жизни: и здесь увидим тоже. Самые обыкновенные наши отношения и занятия, если они подчиняются требованиям правил христианского закона и выполняются нами добросовестно, сами в себе заключают неистощимый источник истинных утешений: надобно только уметь воспользоваться этими утешениями. Тягостен бывает труд отца, матери, воспитателя: но если он устроен по требованию закона Божия, имеет определенную цель, законом Божиим освящаемую, состоит в терпеливом употреблении законных же средств для этой цели, — как он облегчается, как он услаждается для труженика!. Не думай, чтоб я имел здесь в виду только надежду на успех. Нет. Отними у такого отца само по себе драгоценное утешение видеть какие-нибудь успехи от своих внушений и усилий: труд не потеряет от этого сладости для него. Есть у него совесть, которая одобрить самые намерения его; есть у него Бог, который поможет ему, который во всяком случае воздаст ему за самый труд, как за доброе дело; есть у него этот святой труд, — и этого уже для него довольно: в самом труде для него и цель жизни на известное время, и утешение. Начни гоняться за удовольствием от этого труда: и удовольствия не уловишь, и, может быть, труд испортишь, или, по крайней мере, разлюбишь. Неси добросовестно труд: радость придет с ним вместе. Так ведь и в нашей, жизни естественной. Каждая из потребностей тела имеет свое значение в целом составе нашей жизни, и с удовлетворением каждой связано, премудрым планам Провидения, чувство удовольствия. Имей в виду потребность и удовлетворяй ей в мере, сообразной с ее предназначением: удовольствие будет самым естественным плодом этого удовлетворения. Положишь это целью жизни и, отделив частную потребность от общего порядка жизни, усилишь и раздражишь ее больше меры: потерпит вся жизнь; а удовольствия как-не-бывало. Не привожу частных примеров: они у каждого перед глазами; стоит только присмотреться к нашим обычным занятиям, начиная хоть с самой общей и повседневной вещи употребления пищи, и оканчивая благородным призванием не многих — умственными упражнениями. Так вот тебе, друг мой, совет, наставление, просьба, ―назови, как знаешь и как хочешь, только знай, что предлагает это тебе любовь отца, желающего тебе счастья в жизни и опирающегося на живой опыт своей жизни: будь верен всегда и во всем закону Божию, голосу совести и разума, требованиям долга в круге жизни общественной и частной; делай, как должно, все, к чему обязан ты, как христианин, сын отечества, член твоего семейства, в разумном сознании цели, а не в бессловесном стремлении только к личному самоуслаждению: тогда на деле узнаешь ты, что такое счастье в жизни. Иначе, ―молю Бога, чтоб этого «иначе» не было, ― иначе ―ты недостойный человек, не верный сын Отца небесного и св. Его Церкви, худой член общества, и прежде всего, сам в себе несчастнейший из людей, — скажу даже больше, несчастнейшее создание в мире: потому, что, вышедши из границ долга и связанных с ним естественных и законных удовольствий, ты потеряешь даже ту долю удовольствий жизни, какая дана бессловесным, не выступающим за пределы связующего их закона, вне которых порядок жизни становится противоестественным и ведет к следствиям ― жалким.