Предельная ситуация, которую мы диагностировали и которая привела Ницше к героической гибели, удерживает философа в невыносимом противоречии, где ему приходится выносить противоположные утверждения. Вопрос о божественном возникает в двойственном и возвратном, но при этом глубоко последовательном движении. Сначала божественное являет себя присутствующим в самом своем исчезновении — в «смерти Бога», сумерках идолов, пассивном нигилизме и т. д. — как ностальгия и освобождение. Но затем, поскольку метафизическое место высшего Сущего сохраняется, а вечное возвращение ожидает подтверждения от того, кто бы его поддержал, божественное обращается назад, словно язык пламени, и требует немедленного принятия божественнойpersonaчеловеком: Сверхчеловеком, Дионисом, Распятым и т. д. Либо отсутствие, при котором человек остается в одиночестве, а божественное имеет лишь один лик — лик его сумеречного идола; либо всеобъемлющая инвеститура, где божественное тем и являет свое присутствие, что навязывает себя, вплоть до того, что захватывает человека — или, что сводится к тому же, помрачает его. Двойственность у Ницше не выдает никакой непоследовательности, но открывает апорию, которая опасна в ином отношении. Если некто отвергает божественное, подвергая его критике, а значит, утверждая его в качестве идола, то не угрожает ли ему в этой ситуации — сначала выступить посредником, а затем устранить посредничество (ложного) божества — немедленное возвращение божественного, но безликого и безымянного? Такая варваризация божественного была бы крайне опасной и для человека, и для божества. Метафизический идол по–своему обеспечивает такое посредничество божественного, у которого есть имя и лицо. Крушение идола высвобождает не столько пустоту, сколько пространство, открытое анархическому вторжению божественного. Быть может, то, перед чем не устоял Ницше, было именно таким вторжением. Но основная задача Ницше — возвещать смерть идолов божественного — вовсе не требовала от него сдерживать этот натиск. Эта задача, или эта опасность, выпала другому времени — нашему времени или тому, которое наступает на наших глазах.

Поэты лучше выражают историю, чем философы, заранее расчерчивающие ее на графы с исторической точки зрения, и потому легче преодолевают ее границы. Был один поэт — до Ницше, но внутренне глубоко родственный ему, — который пережил подобную альтернативу и нашел способ ее преодоления: Гёльдерлин. Отсутствие божественного, в форме «ностальгии по Греции», есть именно то, что наполняет и вдохновляет роман «Гиперион, или отшельник в Греции» (1797–1799). Непосредственное принятие божественного приводит к созданию трагедии «Смерть Эмпедокла» (1798–1800), где смерть и причастность совпадают в «ганимедовском» расположении человека, то есть в жерле Этны. Гёльдерлин избегает этой альтернативы лишь одним способом: рискуя помыслить немыслимый парадокс — близость человек к божествувозрастает, а вовсе не уменьшается, с увеличением их отстояния друг от друга во взаимном различии. Удаленность божественного образует, быть может, предельную форму его явленности. Мы пытаемся выразить этот парадокс под именем дистанции[70]. Два стихотворения, выбранные без каких–либо особых критериев среди наиболее крупных, могли бы стать нашими главными провожатыми к очевидности этого парадокса:В любезной голубизнеиПатмос[71]. Попытаемся вслушаться в них и прочитать их строка за строкой.