За тысячелетний период своего бытия Русская Православная Церковь накопила в своих недрах великие богатства, которые выражаются опытом жизни в Боге — святостью, как и обновлением духовных сил человеческой природы, проявляющихся в слове, звуке, зрительных образах. Одной из важных сторон служения Церкви является ее литургическая письменность, которая, по слову современного богослова, есть «одеяние Церкви»{1140}.

Бытие Русской Церкви, различное в каждый из периодов ее истории, находит выражение в различных формах ее литургического творчества.

Памятники русской литургической письменности, интересные сами по себе, представляют и сокровище богословских поисков, по–разному направленных в каждый соответствующий период.

Эти богословские идеи, составляющие предмет литургического богословия, поиски и методы выражения отдельных богословских истин также разнятся по периодам истории Церкви, жизнь которой была всегда тесно связана с историей отечества.

Посильное проникновение в особенности слова и мысли русского песнотворца–богослова составило предмет изложенных выше наблюдений. Мы пытались выяснить особенности литургического богословия в творчестве русских гимнографов в отдельные исторические эпохи.

Вместе с тем, прежде чем подытожить наш разбор накопленного в Русской Церкви литургического достояния — ее церковного творчества, — разбор, учитывавший материал в исторической последовательности, необходимо оценить это творчество в целом.

Мы находим здесь различные взгляды и оценки, в которых необходимо разобраться.

С одной стороны, мы можем наблюдать тенденцию к чрезвычайно высокому мнению о русской гимнографии вообще, при котором не учитываются отдельные исторические периоды. Так, в исследовании протоиерея Ростислава Лозинского мы встречаемся с высказываниями о том, что в русской песнотворческой литературе в большей мере, чем в богослужении Церкви Византийской, встают вопросы нравственно–апологетического содержания, раскрывается подвиг юродства, вводится почитание страстотерпцев{1141}. Протоиерей Ростислав говорит о том, что «русские службы уделяют большое внимание чувству РАДОСТИ»{1142}.

С другой стороны, имеются весьма нелестные отзывы знатока русской литургической письменности Ф. Г. Спасского о том, что тексты русских служб, и особенно отдельные тропари, имеют чрезмерные длинноты, в чем усматриваются черты провинциализма{1143}. К сожалению, и архимандрит Киприан (Керн) весьма нелестно отзывается о службах русских песнотворцев в целом, не систематизируя их по отдельным периодам русской истории. «Особенно… бедны содержанием и художественными достоинствами службы русским святым», — безоговорочно утверждает он в своей «Литургике»{1144}. Констатируя недостаток культуры в трудах русских песнотворцев, архимандрит Киприан утверждает, что отсюда происходит «несообразно увеличенный размер наших песнопений»{1145}.

Очевидно, что изложенные крайние мнения имеют место вследствие того, что в изучение русского литургического творчества не введен принцип историчности, знание же отдельных периодов и эпох в значительной мере может выровнять оценку и анализ.

Исходя из рассмотренных нами трудов русских песнотворцев, мы должны признать, что литургическое богословие достойно и полно представлено в них несмотря на то, что русский песнотворец всегда имел перед собою конкретную задачу: прославить того или иного угодника Русской земли, то или иное событие церковной или государственной жизни. В творчестве отдельных крупных церковных песнотворцев положения литургического богословия имеют необычайную высоту и силу.

Ответ на вопрос о том, которые из догматов раскрыты в трудах русских гимнографов по преимуществу, становится более отчетливым, если разбирать их в исторической последовательности.

Изучение трудов русских песнотворцев дает основание признать, что ими излагаются все основные догматы православия; причем можно отметить, что основным, наиболее разработанным и наиболее близким является для них во все периоды догмат Богочеловечества, догмат воплощения Христова. Мы могли бы даже сказать, что догмат этот настолько близок русскому человеку, что он перешагнул стены, пределы Церкви и вошел в русское слово, в поэзию русскую. От лица всех русских людей Тютчеву удалось сказать:

…Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя{1146}.

Учение о воплощении Христовом высоко поднято и изъяснено в творчестве русских литургистов первого славного периода Киевской Руси. Здесь оно достигает исключительной искренности и одновременно высоты в исповедании святителя Илариона Киевского и в молитвах святителя Кирилла Туровского.

Во всем периоде «золотого века» русской гимнографии{1147}учение о воплощении исчерпывающе изложено в трудах лучших, наиболее сильных песнотворцев.

Начиная с церковно–богослужебных произведений священномученика Ермогена, патриарха Московского, в изложение догмата о Богочеловечестве Христовом входит значительный элемент выраженной заботы о спасении человека. В новейший период бытия Русской Православной Церкви в нем часто звучат, а иногда и делаются преобладающими вопросы антропологии. Это положение очевидно в разобранных службах иконам Божией Матери, это ясно очерчено в последних гимнографических произведениях, посвященных святому равноапостольному Николаю Японскому, святителю Иоасафу Белгородскому и священномученику Ермогену.

Следует отметить далее, что при своей глубокой любви к таинству Боговоплощения Христова русский песнотворец всегда благоговеет, часто как бы и умолкает, но и разверзает уста, воспевая таинство Святой Троицы.

Все периоды особой высоты развития русской гимнографии содержат славословие Святой Троицы — Бога. Прежде всего мы встречаем это славословие в трудах наших высочайших гимнографов — святителя Илариона и святителя Кирилла Туровского — в высочайшую же эпоху Киевского периода песнотворчества. И речения этих мужей — речения непревзойденные.

Длительное время молчит русское песнотворчество в период монголо–татарского нашествия, только преподобный Сергий в тиши своей лесной обители возвещает всем людям русским (и их владыкам) о таинстве, о живительной действенности тайны Святой Троицы, и строит церковь в честь этого неизреченного таинства веры (Святой Троицы Бога).

Святитель Питирим Пермский приникает к догмату Святой Троицы в середине XV века, но подлинного расцвета достигает славословие Святой Троицы в середине XVI– XVII веков, при митрополите Макарии и в последующий период «золотого века» русской гимнографии. Воспевание высокого таинства нашей веры знаменует высоту полета духа русского песнотворца в этот период.

Позднее в русском песнотворчестве мы видим вхождение в глубь законов внутренней жизни, находим глубокие покаянные строки князя Симеона Шаховского и духовный вопль о спасении души в церковно–богослужебных произведениях русских иерархов–песнотворцев. Одновременно растет забота (и даже тревога) о спасении человека, почему и появляется в строках песнотворцев обращение к вопросам антропологии.

Догмат о Церкви имеет место в последованиях песнотворцев русских, но не является преобладающим. Мы видим его в первый период русского песнотворчества, в Киевской Руси; очень ярко представлен он в трудах русских песнотворцев XX века. Можно наблюдать, что отдельные гимнографы касаются его довольно подробно, как мы это видели в отдельных службах русским святителям.

Догмат Приснодевства Пресвятой Богородицы всегда детально преподносится русскими песнотворцами наряду с изложением ими тайны Богочеловечества Христова. И делается это всегда любовно, подробно и всесторонне освещается постольку, поскольку к тайне сей может приникнуть ум песнотворца.

И действительно, если тайна Богочеловечества Христова как бы воплотилась в душе русского человека, то любит он свою Небесную Мать так же горячо и слезно, как и исповедует с убеждением, что Русь Православная — удел Божией Матери.

В самых последних строках заключения — несколько слов о стиле русских песнотворцев.

Можно согласиться с установившимся мнением, что тексты служб русских гимнографов чрезмерно длинны, но одновременно необходимо отметить и другое. Тексты последований русским святым имеют замечательные образцы выразительности, напевности церковно–славянского слова, образцы удачных находок и искренности воспевания. Многим русским песнотворцам удается выразить оригинальную мысль, найти своеобразную форму повествования, дать интересное краегранесие, сделать звучным текст тропарей канона. Достигается ими и глубина содержания, что с великим удовлетворением можно отметить и в произведениях последнего времени.

И, наконец, всегда останутся на недосягаемой высоте речения патриархов русского песнотворчества — святителей начала истории православной Руси — блаженных Иларио–на Киевского и Кирилла Туровского. К ним будут постоянно обращаться исследователи русского слова.

Настоящий же изложенный нами поиск литургического богословия в творениях русских гимнографов мы склонны расценивать как самую начальную попытку рассмотрения вопроса, требующего своего последовательного, тщательного и всестороннего изучения.