Мы уже упоминали о древних предшественниках прекрасного Адониса, из которых Аттис наиболее интересен. В первую очередь сам миф о Кибеле и ее возлюбленном, кроме однозначных совпадений с позднейшим греческим вариантом несет в себе оригинальные и для нашего исследования многозначительные черты. Но также привлекает и тот развитый и существовавший на протяжении столетий (тысячелетий?)культАттиса, некоторые черты которого лишь в очень ослабленном виде просматриваются в стертых ритуалах народного почитания Адониса. А ведь именно древнейшие ритуалы и культы интересовали Соловьева в аспекте чаемой и создаваемой им оригинальной «психургии». Кроме того, именно миф об Аттисе помогает провести определенные историко–культурные «кодирующие» параллели с современным Соловьеву русским народным сектантством, которым он также живо интересовался.

Культ Кибелы и Аттиса имеет, скорее всего, фригийское или малоазийское происхождение с центром в городе Пессинут на реке Сангария и на горе Ида (по названию этой горы богиню называли Великой Матерью Идейской). Этот культ был широко распространен не только в Малой Азии, а также с III века до н. э. и в Риме, приобретя даже в Римской республике статус государственной религии. Св. Августин (которого, кстати, весьма уважал и изучал на латыни Соловьев) отмечал наличие поклонников Кибелы и Аттиса в Риме даже в конце IV века нашей эры!

Из известных на сегодня трех версий мифа о Кибеле и Аттисе мы изложим ту, что принадлежит Тимофею, египетскому жрецу из рода Евмолпидов, жившему при Птолемее I на рубеже IV—III вв. до н. э., пересказанную христианским автором Арнобием. Наш выбор объясняется тем, что, по словам Арнобия, Аттисов миф Тимофей извлек из тайных книг и древнейших мистерий древности Египта.

Миф гласит следующее. В горной местности верховный фригийский бог (прообраз греческого Зевса, возможно, Папа или Сабазий) находит Кибелу, свою мать, спящей, и, влекомый к ней кровосмесительной похотью, пытается овладеть ею. Богу это не удается, и он изливает свое семя на горный камень. Этот камень зачинает ребенка и рождает андрогина Агдистис (Агдестис), существо муже–женской природы, подобно андрогинам Платона наделенное гигантской силой и безграничным вожделением к обоим полам. Бесчинства Агдистис вызывают беспокойство богов, и те посылают на землю Вакха Либера. Он наполняет вином источник, из которого пьет Агдистис. Тот напивается вина и засыпает. Вакх обвязывает его гениталии петлей из прочного волоса, а другой конец привязывает к его ноге. Агдистис, проснувшись, дергает ногой и сам себя оскопляет. Таким образом, появляется женщина, земная Кибела–Агдистис. Из капель крови при оскоплении Агдистис вырастает миндальное дерево. Нимфа Нана (Мама), дочь речного бога Сангария, сорвала цветущую ветку этого дерева и положила себе за пазуху От этого нимфа забеременела и родила младенца Аттиса, в котором проявилось насильственно изъятое мужское начало Агдистис. Нимфа бросает ребенка, и его вскармливает коза. Ребенок вырастает в необыкновенно прекрасного юношу, которого увидела женщина–Агдистис и страстно полюбила. Родственники же Аттиса сватают за него царскую дочь из Пессинута, и он отправляется к невесте. Во время брачного пира во дворец врывается Агдистис, наводя ужас и исступление на всех присутствующих. Царь–отец оскопляется, невеста отрезает себе груди. Обезумевший Аттис бежит в лес и там оскопляется, бросая свои отрезанные гениталии к ногам Агдистис. После этого он умирает, истекая кровью. Из крови Аттиса вырастают цветы и деревья. Терзаемая раскаянием, Агдистис умоляет верховного бога воскресить Аттиса, сделав его вечно юным и нетленным. Воскресший Аттис вместе с Агдистис возносятся на небеса.

Мотив вознесения героя, воскрешенного после страданий и смерти, характерен не только для мифа об Адонисе и Афродите, но и для многих древних мифов, включая даже миф о Геракле. Но здесь главное — воссоединение любящих в «эмпирее», их слияние в вечном блаженстве. Именно этот мотив мы находим в соловьевской пьесе «Белая Лилия», где Мортемир сначала долго ищет свою возлюбленную, увиденную им на портрете, затем находит ее в облике медведя. Медведь погибает, Мортемир на его могиле закалывает себя ножом и наконец воссоединяется с любимой в «четвертом измерении». На могиле влюбленных расцветают белые лилии и алые розы, которые собирают вполне трезвые и несентиментальные любовники — «потаскушки» Альконда, Галактея, Теребинда и друзья героя — Халдей, Инструмент и Сорвал.

Можно было бы вполне обоснованно дать психоаналитическую интерпретацию взаимоотношений Соловьева с его богиней. Так, «эдипов комплекс» и мотив кастрации стал ведущим в рассмотрении творчества младосимволистов у А. Эткинда в его книге «Содом и Психея». Но собственно эротический аспект их взаимоотношений является все–таки не главным; Соловьеву не нужно было избавляться от «нечистоты» в своем отношении к небесной возлюбленной, поскольку его чувство сформировалось еще в детстве, на фоне проявления детской сексуальности и преклонения перед идеальным божественным образом.

Его интересует культово–обрядовая сторона религиозного поклонения вообще и в частности женскому божеству. Поскольку в официальной религиозности он не ощущает искреннего и сильного сердечного движения, он обращается к сектантству, особенно к тому, которое практикует «техники экстаза».

Еще в Лондоне, по свидетельству доцента И. И. Янжула, в то же время работавшего в Британском музее, Соловьев читал литературу о «шейкерах». Это наиболее близкая по духу к русским сектам североамериканская религиозная община, которая впервые появилась в Англии. По сообщению энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, «…они еще не имели никакого выработанного религиозного учения: собравшись вместе, они то сидели в молчаливом созерцании, то вдруг начинали трястись, отчего и получили свое название (от англ, «to shake» — трястись). (…) Основное правило жизни — безбрачие. Второй закон — обобщение имущества и неустанный труд всех членов общины, которые обычно возглавляются женщинами, считающимися преемницами первой пророчицы Анны Ли» /Шекеры, с. 379 (121)/.

Не осталось, к сожалению, ни записей, ни воспоминаний о высказываниях Соловьева по этому поводу. Но очевидно, что и религиозная практика, напоминавшая русских трясунов и хлыстов, и обязательное женское руководство секты — все это и должно было привлекать внимание русского философа–мистика. Как известно, в хлыстовских «кораблях» очень часто ведущую роль играли женщины. Так, еще в материалах расследования деятельности хлыстовской секты 1772 г. говорилось о знаменитой пророчице Акилине Ивановне /Клибанов, с. 58–59 (45)/. О христововерах известны работы академика А. Веселовского, который проводил очевидные параллели между «радениями» русских сектантов и практикой итальянских патаров, одинаково провозглашавших воплощение Святого духа в своих пророчицах /Веселовский, с. 743, 746 (23)/.

О хлыстах Соловьев мог получать самые непосредственные и полные сведения от А. Ф. Писемского, который серьезно интересовался еретическими движениями в России и даже участвовал в работе комиссии по рассмотрению дел хлыстов. Как известно, Соловьев написал целую главу в романе Писемского «Масоны», в которой также затронул тему русского сектантства, традицию юродства и пророчества. (К этой анонимной работе Соловьева мы обратимся подробнее в главе «Христианская София».)

С. М. Лукьянов приводит воспоминания о. К. И. Певницкого о том, что в 1889 г. Соловьев сильно заинтересовался крестьянином по имени Косьма в селе Шуты Наровчатского уезда, Пензенской губернии. Этот крестьянин объявил себя богом, за что его прозвали «шутовской бог». Философ ездил в это село и, живя в Липягах, в девяти верстах от Шутов, даже дважды ходил туда пешком. Беседуя с Косьмой, он поражался глубине мыслей неграмотного крестьянина /Лукьянов, т. 3, с. 6–7 (56)/.

Также Соловьев изучал «учение» секты «дыромоляев». При этом нужно заметить, что если древние христововеры обвинялись в «свальном грехе», то современные Соловьеву хлысты славились самоистязаниями и самооскоплениями.

Однако нужно подчеркнуть временный и быстро угаснувший интерес Соловьева к русскому сектантству. Видимо, даже заинтересовавшись особенностями их культа, направленного на достижение массового религиозного экстаза (совершенно аналогичного вакханалиям и религиозным оргиям древности), русский философ быстро увидел в них только обостренную форму религиозного фанатизма, который был ему глубоко чужд. С позиции философского понимания мистицизма Соловьевым, русское религиозное сектантство — это проявление «псевдомистицизма», поскольку в «радениях» человек обретал не духовную свободу, а духовное закрепощение. Он раскрепощал свою плоть, но порабощал свой дух, становясь в полную зависимость от руководителей общины, «пророков» и «пророчиц».

Есть некоторые основания считать, что у Соловьева был особый личный интерес к вопросам обрезания и оскопления. Известен факт некой его физиологической особенности, потребовавшей хирургического вмешательства, а также его интимные признания и шутливый отзыв С. А. Толстой о «еврейском обрезании» Соловьева. Иначе говоря, Соловьев испытал на себе физиологические ощущения «скопца», «обрезанного» и монаха, но также — и полноту сексуальной любви. Поэтому, говоря о любви и эросе, он отталкивается от личных переживаний. И его любовное отношение к небесной возлюбленной требовало четкого самоопределения.

Самооскопившийся Аттис совершил свой невероятный для постороннего поступок, повинуясь глубокому чувству вины перед богиней. Этоличноечувство, которое не провоцируется никем из людей и не ведет ни к какому социальному выводу (в самом мифе, разумеется). Формирование культа Кибелы и Аттиса во Фригии и других античных областях — это событие из другого измерения, из области не мистицизма, а религиозности.

Как и в случае с Адонисом, массы людей почитают не столько саму богиню, сколько силу тех чувств, которые она может вызывать в смертном сердце. Это и есть суть поклонения Афродите Пандемос, сам образ которой уже в корне различается с ее Небесным прототипом. В терминах платонизма вульгарная Афродита есть лишь слабый отблеск в человеческой душе вечного и неизменного идеального первообраза абсолютного совершенства.

Соловьев не был и не мог быть одержимым псевдо–эротической страстью к божеству, он не нуждался в вульгарных и простонародных формах религиозности, ведущих к низменному экстазу (да и сама богиня, судя по всему, не обращалась в демоническую суккубу и, с другой стороны, не вынуждала его к самооскоплению).

Соловьев был представителем избранных, частью той духовной элиты, которая посвящается в глубинные таинства вечного единения с божеством, осуществляемого в иных формах и в иных измерениях. Всегда отвергая простонародную Афродиту, Соловьев был неизменным почитателем Афродиты Небесной.

Соловьев, много говоря об Эросе, фактически, замалчивает важнейшую проблему андрогина.

Хотя он, как тонкий знаток Платона, без сомнения, знал, что в «Пире», в речи Аристофана, упоминается о том, что изначальный человек — двуполое существо сферической формы.

В главе «Гностическая София» мы будем подробно рассматривать интерес Соловьева к офитам и близким к ним сектам. Как известно, нахашены (наассены), родственные офитам секты, считали, что андрогинизация есть один из этапов обширного процесса восстановления космоса как целого, расколотого в процессе отпадения от божества. У Соловьева мы не находим следов его исследований этой проблемы. А вот чего русский философ, естественно, не мог знать в конце XIX века — так это знаменательных открытий середины XX века в Хенобоскионской библиотеке Наг–Хаммади. Как нам сейчас известно, в «Послании Евгноста Благословенного», два списка которого находятся в гностическом собрании библиотеки Наг–Хаммади, говорится о том, что Отец породил из себя адрогинное человеческое существо, которое, соединившись с Софией, породило сына, бывшего андрогином. «Этот сын есть первый Отец порождающий, Сын Человека, называемый также Светоносным Адамом… Соединяясь со своей Софией, порождает он великий андрогинный свет, который по мужскому своему имени зовется Спаситель, Создатель всего сущего, по женскому же — София, мать всеобщая, также называемая Пистис. От этих же двух рождены шесть пар других духовных андрогинов, что порождают сперва 72, а затем 360 иных сущностей…» /Элиаде, с. 399 (127)/ (другая версия — в другом документе библиотеки — «Софии Иисуса»).

Кто знает, если бы знаменательная находка в Наг–Хаммади была сделана не в середине ХХ–го, а в середине XIX века, возможно, софийное учение Соловьева могло быть существенно иным.

Хотя, без сомнения, философ прекрасно знал то, что в целом ряде теософских учений звучит апология андрогина, в частности в учениях Бёме, И. Г. Гихтеля и Г. Арнольда, к работам которых непосредственно обращался русский философ.ИСоловьев знал, что, согласно Я. Бёме, первое «падение» Адама произошло тогда, когда он отделил себя от божественного мира и «мнил себя» погруженным в природу, чем себя унизил — и через это стал земным человеком. А последователи Бёме полагали, что появление полов было следствием этого первого «падения»: когда Адам увидел совокупляющихся животных, его охватило желание, и Бог дал ему пол, дабы избежать худшего / Benz, с. 219, 221 (138); Элиаде с. 396 (127)/. О том, что Соловьев это знал, мы найдем косвенное свидетельство в его анонимной работе — главе из романа А. Ф. Писемского «Масоны». (См. об этом подробнее в главе «Христианская София», подглавке «Православно–масонская София».)

Другая основополагающая идея Бёме, Гихтеля и других теософов заключается в том, что София, Божественная Дева, изначально была частью первочеловека. Но когда тот попытался овладеть ею, Дева отделилась от него. По Готфриду Арнольду, именно грубое чувственное желание привело к тому, что изначальное Существо потеряло свою «сокровенную невесту». Но даже в своем нынешнем падшем состоянии мужчина, любящий женщину, втайне желает обрести свою Небесную Деву /Benz, с. 273 (138)/. Бёме же уподобляет распад андрогинной природы Адама распятию Христа.

Многие идеи герметизма интересовали Соловьева, и герметические тексты были ему известны. В знаменитом же герметическом трактате «Асклепий, или Священная книга Гермеса Триждывеличайшего, обращенная к Асклепию» также обсуждается изначальная двуполость бога. «Асклепий. Ты ведь говоришь сие о Боге, что Он имеет два пола, о Триждывеличайший? Гермес. Не только о Боге, но обо всех вещах одушевленных и неодушевленных. Ибо невозможно, чтобы какая–либо из существующих вещей была бесплодной. (…) Два пола полны плодотворной силы, и их союз или, скорее, их непостижимое соединение можно назвать Эрос (Купидон), или Афродита (Венера), или обоими этими именами вместе, и это есть великое таинство, которое человек способен постигнуть» /Гермес, с. 111–112 (28)/.

Известно, что и в Евангелии можно встретить идею андрогина. Ап. Павел и св. Иоанн считают андрогинность одной из характерных черт духовного совершенства. Ибо стать «мужчиной и женщиной» или быть «ни мужчиной, ни женщиной» — обе эти формулы стремятся передать, что же такое metanoia — абсолютная реверсия всех ценностей. «Быть мужчиной и женщиной» звучит на самом деле не более и не менее парадоксально, чем «стать как дети», «родиться вновь», «пройти узкими вратами» /Элиаде, с. 400 (127)/.

Однако об идее андрогинизма Соловьев в известных нам работах и архивных документах нигде не упоминает.

Вероятно, объяснением этому факту следует считать слова философа из его Предисловия к сборнику своих стихов. Он прямо писал: «Более серьезных оговорок требуют два другие произведения: «Das Ewig Weibliche» (слово увещательное к морским чертям) и «Три свидания». Они могут подать повод к обвинению меня в пагубном лжеучении. Не вносится ли здесь женское начало в само Божество? Не входя в разбор этого теософского вопроса по существу, я должен, чтобы не вводить читателя в соблазн, а себя оградить от напрасных нареканий, заявить следующее: 1) перенесение плотских, животночеловеческих отношений в область сверхчеловеческую есть величайшаямерзостьи причина крайней гибели (потоп, Содом и Гоморра, «глубины сатанинские» последних времен); 2) поклонение женской природе самой по себе, то есть началу двумыслия и безразличия, восприимчивому ко лжи и ко злу не менее, чем к истине и добру, есть величайшеебезумиеи главная причина господствующего нынче размягчения и расслабления; 3) ничего общего с этою глупостью и с тою мерзостью не имеет истинное почитание вечной женственности как действительно от века воспринявшей силу Божества, действительно вместившей полноту добра и истины, а чрез них нетленное сияние красоты» /Соловьев, с. ХII–ХIII (95)/.

Андрогинный смысл высокого эротико–мистического человеческого чувства подробно исследовался духовными наследниками и последователями Соловьева, главным образом Н. А. Бердяевым. О восходящей любви писал В. Розанов, и Б. Вышеславцев исследовал «преображенный эрос». Вероятно, в русской философской мысли проблема мистического андрогинизма прозвучала наиболее ярко за последние два столетия. Но, к сожалению, Соловьев, сняв печать с этой сложнейшей темы, не создал собственной теории и даже не оставил кратких теоретических положений. Хотя, судя по всему, вряд ли он сам стремился к андрогинному состоянию.

Проблема взаимоотношения полов, по существу, не имеет отношения к софийным переживаниям Соловьева, ни в юности, ни тем более в зрелом возрасте (хотя, бесспорно, отблеск софийного «золота в лазури» мы находим во всех земных романах философа). Для Соловьева София — водительница, советчица, главная наставница в. его мистериальных переживаниях. Поэтому София в этой ипостаси, как причастница священных тайн и сопровождающая в «четвертом измерении», — скорее уже не Афродита–Венера (в особенности в своей легкомысленной роли в эпохи поздней классики и эллинизма), а — Геката, богиня, непосредственно связанная с потусторонним миром, позднейшее воплощение одной из функций древнейшей Афродиты.

По мнению современных исследователей греческой мифологии, богиня Геката почиталась первоначально в Анатолии, Фракии и Карии. Упомянутая впервые Гесиодом, она считалась внучкой Урана и почиталась Зевсом, который дал ей власть над судьбой земли и моря. Хотя Гомер не упоминал о Гекате, она упоминается в киклических гимнах гомеровской эпохи. Культ Гекаты был наиболее популярен у орфиков. Геката близка к богиням, связанным с мистериями (Рее, Кибеле, Деметре и Персефоне). В классическую эпоху Геката стала богиней луны, ночи и подземного царства. Близость Гекаты к подземному миру, ночным кошмарам, явлениям призраков и магии (колдовству) также вполне соответствует характеру соловьевской Софии.

В одном мифе Геката превращается в медведя (или дикого кабана), убивает своего собственного сына, затем оживляет его. Как ни странно, это довольно близкая схема содержания пьесы Соловьева «Белая Лилия» (правда, главный герой сам закалывается на могиле медведя–Лилии).

В древности почитался Аполлон Гекат («Далекоразящий»). Древнейшая Афродита была связана с древним Аполлоном на равных, а Геката вытесняется им.

Если бы Соловьев был полностью захвачен античным мироощущением, мифологическим и чувственным, он должен был себя почувствовать никем иным, как полубогом или даже самим Аполлоном (или его воплощением). Но он, исследуя античное мировоззрение, им не был духовно поглощен. Даже в юношеские годы, осененные невероятной любовью небесной богини, которая объективно несла в себе многие черты Афродиты (и Музы, и Артемиды, и Персефоны, и многих других мифологических образов), Соловьев был философом, искателем мудрости, в духе своих кумиров Сократа и Платона.

Племянник философа, Сергей Соловьев–младший подчеркивает изначально присущие душе Владимира Соловьева христианские черты. Сергей Соловьев писал: «Проглотив к 23 годам немецкую философию, богословие, каббалу, одержав блестящую победу при защите магистерской диссертации, после свидания с Софией в пустыне Египта, он чувствовал себя поставленным высоко. Вероятно, перед ним вставали соблазны вообразить себя «сверхчеловеком», тем первосвященником вселенской Церкви, первым избранником Софии, о котором он писал в Сорренто. Но уже тогда у Соловьева было противоядие против соблазнов сверхчеловеческой гордыни в чувстве смирения» /Соловьев С., с. 131–132 (101)/.

Античная чувственность, как определенный этап развития чувственной сферы человечества, не должна отбрасываться в последующие эпохи. Воспитание чувств, открытие сердца — важнейшая задача каждого человека, особенно во времена засилья разума. Развитая чувственность — это тот необходимый костер, в котором выплавляется подлинночеловеческое,уже не животное, но и не божественное, особого качества существо. Богиня может этогочеловекавоспитать и на первых порах обучать его, но идеалом для него будет Тот, Кто стал известен в истории человечества позже античных богов, Тот, Кто явил собою Нормального, Цельного Человека — Иисус. И Он есть подлинный идеал для любогочеловека,Он есть тот главный ориентир, относительно которого любой другой представитель человеческого рода всегда будет ощущать и свою избранность, и одновременно — свою человеческую недостаточность. Не случайно именно образом Иисуса Соловьев поверял и «жизненную драму Платона», и ницшеанскую идею «сверхчеловека» в своих позднейших знаменитых статьях.

Образ языческой богини, как небесной покровительницы и объекта преклонения, в представлениях русского философа–мистика постепенно трансформировался в христианский образ Пречистой Девы. (См. подробнее далее, в главе «Христианская София».)