Как известно, каббала являлась теоретической основой алхимических изысканий в Европе, начиная с позднего Средневековья. Соловьев испытывал определенный интерес к алхимии, поскольку, с одной стороны, она традиционно примыкала к оккультизму, а с другой — являлась первоистоком европейского научного знания. В своей энциклопедической статье о мистике Соловьев высказывал свою точку зрения: «Относить к мистике алхимию, как это обыкновенно делается, нет достаточного основания, так как алхимики в своих операциях старались пользоваться естественными свойствами вещества и исходили из принципа единства материи, признаваемого ныне положительной наукой» /Соловьев, с. 288 (99)/.

Выводя алхимию за рамки оккультно–мистического знания, Соловьев как бы забывал об основных целях и устремлениях алхимиков. Ведь они меньше всего были естествоиспытателями, объективно относящимися к природным явлениям и законам. Они были одержимы теми идеями, которые ничего общего с «положительной наукой» не имели, а именно: поисками «философского камня», «эликсира бессмертия» или вечной молодости… И методы, которыми они пользовались, лучше и правильнее называть магией, хотя алхимическая практическая деятельность со временем дала плоды и для развития естественных наук, в первую очередь химии, физики, металлургии и пр.

Акцентируя внимание на практической (производственной) стороне алхимической деятельности, Соловьев оставляет «за скобками» алхимические теории, которые были однозначно оккультно–мистическими.

Однако именно к алхимической терминологии прибегала София в некоторых своих «посланиях». Она говорила о «расплавлении» в смысле определенной алхимической реакции, как и алхимики, через трансмутацию природных элементов ведущей к главному — духовной трансформации личности. «Я до того буду мучить тебя, пока ты совсем не расплавишься и не будешь ничего колючего в себе иметь. Я мало мучила Тебя. Sophie» /РГАЛИ. Ф. 446, on. 1, ед. хр. 40, л. 5, об./

«Расплавление» личности Соловьева было необходимо для дальнейшего «слияния» с высшей духовной сущностью Софии. Она сообщала: «…Мудрость требует, чтобы мы были одним человеком. Я душой давно твоя, нужно верить моему чувству(?)» /Там же, л. 4, об./ И далее: «Я не умру (…) Мы с тобою связаны навсегда. Я не могу умереть без тебя. Я живу и умру с тобою вместе. Я твоя навсегда. Мы теперь уж больше не расстанемся, два дня еще. — Я буду свободна. Да . Sophie» /Там же, л. 7/.

И в другом сеансе: «Мы должны совсем соединиться. Я не могу жить без тебя. Приходи скорее, милый. Я жду тебя». И здесь же далее: «Я буду с тобою всегда соединена. Мы неразлучно связаны, не думай уйти от меня. Это невозможно. Скорее приходи ко мне, жду» /Там же, ед. хр. 20, л. 2, об./.

Во взаимоотношениях с Соловьевым София выступает делателем–алхимиком, она его преобразует, как неблагородный металл — в золото, и этот процесс оказывается вынужденно мучительным для обоих. Здесь алхимическое «великое делание» обходится без низших материальных элементов, «реакция», как подлинная «трансмутация», проводится в духовном–телесном существе, из которого удаляется все низменно–земное, а точнее, это земное, по слову самого философа–поэта, обращается в нем самом в «злое пламя земного огня».

Освободив возлюбленного от низменного, София должна с ним полностью соединиться. Это соединение есть «алхимический брак», подобие химической реакции, полное духовное слияние и одновременно — преображение в новый единый организм. Несмотря на свое небесное происхождение, София нуждается в соединении со смертным, и единственно для нее возможный способ соединиться — на уровне духовном.

Стоит обратить внимание на ее многозначительное замечание: «Мудрость требует, чтобы мы были одним человеком». Из этого следует, что та София, с которой непосредственно общается Соловьев, не есть та София–Премудрость, которая, согласна библейской притче, была художницей при Боге, а видимо, оказалась лишь тойрадостью,которая была с сынами человеческими? (Напомним Притч. 86:30–31: «…тогда я была при Нем художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во все время, веселясь на земном кругу Его, и радость моябылас сынами человеческими».)

Соловьев интересуется алхимией еще со времен юности и работы в Британском музее. Его интерес к работам оккультиста Э. Леви также предполагает и получение некоторых алхимических познаний.

В письме 1883 г. к А. А. Кирееву Соловьев, обсуждая проблему соединения церквей, как ни странно, обращался к химической (или, скорее, алхимической) аналогии: «Что касается до соединения церквей, то я… разумея соединение, так сказать, химическое, при котором обыкновенно происходит нечто весьма отличное от прежнего состояния соединившихся элементов… Не во власти химика изменить свойства того или другого тела, но он может поставить различные тела в такие условия, при которых они удобно соединяются и производят новое тело, обладающее искомыми качествами. Кой–что по части такой химии можем и мы сделать с Божьей помощью. Мне еще с 1875 г. разные голоса и во сне, и наяву твердят: занимайся химией, занимайся химией — я сначала разумел это в буквальном смысле и пытался исполнить, но потом понял, в чем дело» /Соловьев, т. 2, с. 114 (86)/.

Выяснилось, что речь шла о Египте (от «аль кем» — черная земля, древнее самоназвание Египта). Соловьев долго развивал свои познания в химии, начало которым было получено им еще во время учебы в университете. Эти знания помогали ему формировать представления о «научной» стороне алхимии.

Сообщение Софии о необходимости «расплавления» располагается на рабочем листе философа, содержащем соответствующий подготовительный текст: «…Но Бог не есть просто сила единства, только единящее начало. Как истинное всеединство он есть сила внутреннего свободного единения и потому он мир настоящим образом соединяет. (…) Божество не ищет насильственного и внешнего соединения. Как свободный дух оно хочет, чтобы ему ответила свободная и сознательная душа. Но душа мира не везде свободна. (…) она не сразу достигает свободы в сети природных принципов… (…) именно наш материальный мир… наша природная область бытия — где мировая душа подавлена…» /РГАЛИ. Ф. 446, on. 1, ед. хр. 40, л. 5/.

Таким образом, София, как мировая душа, подавленная материальностью природного мира, но призванная с ним соединиться, должна найти возможность выполнить свою задачу через «алхимический брак» с духовно–развитым человеческим существом. Когда она говорит, что «скоро будет совсем свободна», она подразумевает свое освобождение от тенет природных стихий, ей изначально чуждых. (Гностический мотив «падения Софии» в материю подробно обсуждается нами в главе «Гностическая София».)

Признавая за человеком его духовную свободу и волю, она может только призывать, а не вынуждать философа к полному соединению с ней, раскрывая его высокое предназначение. Этот брак должен быть основан на самой высокой любви. Она сообщает: «Я буду скоро с тобою совсем. Не печалься, все пройдет, кроме любви» /Там же, л. 5, об./.

Наша главная проблема — являлась ли София всегда или временно не только каббалистической «шехиной», но еще олицетворением алхимической и позднейшей — ренессансно–пантеистической, розенкрейцеровской и масонской традиций?

Как мы выяснили, алхимией Соловьев не увлекался даже в юношеском стремлении обрести возможность постоянного и непосредственного контакта с Софией и «всю ее увидать». И хотя он, как и средневековые алхимики, был одержим идеей непосредственного соотнесения духа и природы и выявления всеобщего закона, определяющего развитие «как наверху, так и внизу» (если воспользоваться знаменитой формулой Гермеса Трисмегиста), тем не менее Соловьев не видел в практической магии реального пути к обретению единой Истины. Для него были очевидны заблуждения средневековых, ренессансных и позднейших оккультных искателей истины, углубившихся в сферу материальных процессов, рассчитывая таким способом совершенствоваться духовно. Ведь сама алхимическая идея состояла в том, что в процессе проделывания определенных манипуляций, связанных с правильным осуществлением целой серии химических реакций, происходила духовная трансформация личности алхимика. Иначе говоря, материальный процесс «автоматически» вел к духовному совершенствованию. Соловьев явно считал, что подобная идея изжила себя. Для него никакие манипуляции с земными веществами не могли помочь усвоить новые духовно–религиозные, философские и этические ценности. В представлении русского философа, небесное всегда управляло земным и никогда — наоборот.

Когда же София толковала ему об их «алхимическом соединении», вряд ли предполагалось, что он должен начать заниматься алхимическими опытами. У него даже мысли такой не мелькнуло! Он сразу «перевел» призывы к химии в духовные поиски в древнем Египте, что вполне соответствовало его реальным поискам в Каире, Фиваиде и Суэцкой пустыне.

Другое дело, что София явно рассчитывала на знание им химических результатов алхимических процессов, скажем, появления небывалого сплава или нового вещества с удивительными свойствами. Соловьев рассматривал подобные алхимические аллюзии только в качестве метафор.

Как известно, в результате определенных алхимических манипуляций алхимик мог получить так называемого «гомункулуса», искусственно выращенное существо. Ясно, что подобный опыт совершенно не привлекал Соловьева, поскольку «гомункулус» ниже даже человека, являясь свидетельством магического мастерства, но нисколько не духовного совершенства алхимика.

Итак, алхимические аллюзии в духовных поисках Софии у Соловьева не были и не могли быть отражением собственно алхимических опытов, к которым у русского философа не обнаруживалось никакого интереса. Иначе говоря, София Соловьева не была и не могла быть «алхимической».