Соловьев впервые заинтересовался спиритизмом в 1872–1873 гг. Скорее всего, немалое влияние в этом направлении на будущего философа оказал и старший брат — Всеволод Соловьев (известный в свое время исторический писатель и главный критик Е. П. Блаватской, автор скандально известной книги «Разоблаченная жрица Изиды»). Всеволод Соловьев собрал огромный литературный материал по спиритизму, сам непосредственно занимался проведением и изучением медиумических сеансов.

Владимир Соловьев подружился с семьей востоковеда И. О. Лапшина, в которой активно занимались спиритизмом. Хозяйку дома, Сусанну Денисьевну, Соловьев учил философии и древним языкам. Она же познакомила философа со многими известными спиритами — в частности Орфано, в доме которого также часто проходили спиритические сеансы. Также у Лапшиных Соловьев близко сошелся с увлеченным исследователем и пропагандистом спиритизма — А. Н. Аксаковым. Их общение на почве медиумических интересов продолжалось в течение многих лет, чему свидетельство, например, перевод Соловьевым изданной Аксаковым книги Е. Гернея, Ф. Майерса и Ф. Подмора «Прижизненные призраки и другие телепатические явления», которой философ также предпослал большое теоретическое предисловие /Герней/. Также Соловьев подробно изучал книги Л. Гелленбаха, переведенные и опубликованные Аксаковым в России, и многие другие издания, касающиеся спиритизма.

Очевидно, благодаря Лапшиным Соловьев также поддерживал знакомство и с основателем первого русского спиритического издания «Ребус» — Виктором Прибытковым и его семьей (жена Прибыткова была известным медиумом, а сестра, Варвара, яростной защитницей и активисткой медиумического движения). По сообщениям С. Лукьянова и В. Величко, Всеволод Соловьев также был вхож в спиритический кружок Лапшиных и дружил с семьей Прибытковых.

Соловьев был знаком и с кругом семьи Аксаковых, часто и доверительно общаясь с Анной Федоровной Аксаковой, дочерью поэта Ф. И. Тютчева. В течение десятка лет он состоял в постоянной переписке с ней, делясь самыми интимными душевными, духовными и творческими проблемами и достижениями. В письмах к Аксаковой он посылал многие свои стихи, включая и то, об Адонисе, которое было проанализировано нами в предыдущей главе («Друг мой! прежде как и ныне…»). Соловьев вспоминал о ней: «Сверхъестественный мир был для нее реальностью, она наполовину жила в мире вещих снов, пророческих видений и откровений. В моих воспоминаниях Анна Федоровна неизбежно вызывает память о фактах мистических» /цит. по: Мочульский, с. 93 (62)/.

И хотя Аксакова, как ортодоксальная христианка, сторонилась спиритизма, все же ее постоянная близость к «духовному миру» и высокая степень мистического напряжения были чрезвычайно необходимы Соловьеву. После ее смерти Соловьев видел многозначительные сны, в которых Анна Федоровна являлась в той же роли советчицы и строгого критика.

Нет никаких сомнений, что Соловьев, как один из немногих внимательных и благодарных слушателей, воспринял идеи Юркевича в области спиритуалистической теории и относительно рассмотрения спиритических явлений. В сущности, как и его учитель, Соловьев верил в реальность этих феноменов, в необходимость их подлинно научного исследования. Необходимость создания новой метафизической системы на основе постижения сущности спиритических феноменов для него также была очевидна.

Есть все основания предполагать, что не в последнюю очередь интересом к спиритизму была вызвана командировка Соловьева в Лондон, тогдашнюю «мекку» медиумизма. Еще в начале 1875 г. он живо интересуется в письме к Цертелеву из Москвы (от 8 января 1875 г.) в Лондон о новостях в области спиритизма. «Что Вы не пишете, многоуважаемый Дмитрий Николаевич, о том, что видели в Лондоне? Неужели ничего не видали? Или, напротив, так много видели и такие вещи, что в письме и передать нельзя? С большим нетерпением ожидаю свидания с вами, — между прочим и для того, чтобы окончить наш философский спор, к чему посылаемая книжка может дать повод. — Я занял кафедру покойного Памфила Даниловича (Юркевича) и на днях начну читать лекции в его духе и направлении, несмотря на совершенное различие наших характеров. Летом еду в Лондон на год или полтора… Теперь буду читать историческое введение в метафизику, а по возвращении из Лондона предполагаю — историю древней философии и метафизику. Я все более и более убеждаюсь в важности и даже необходимости спиритических явлений для установления нашей метафизики, но пока не намерен высказывать этого открыто, потому что делу это пользы не принесет, а мне доставит плохую репутацию; к тому же теперь я еще не имею никаких несомненных доказательств достоверности этих явлений, хотя вероятность в пользу их большая. Когда увидите А. Н. Аксакова, передайте ему мой поклон и благодарность за присылку Psychische Studien. Нужно бы было ему написать, так же как и Лапшину, но лень у меня на письма страшная»/ Соловьев, т. 2, с. 225 (86)/.

О том, что Соловьева интересовала не теория, а практика спиритизма, ярко свидетельствует случай, описанный С. М. Лукьяновым со слов Н. И. Кареева, относящийся к весне того же 1875 г. Соловьев и его друг А. А. Соколов однажды вечером пришли навестить Кареева. «Н. И. Кареев был не совсем здоров и лежал на диване. Комната была полуосвещена, так как свет лампы скрадывался густым абажуром. Как бы забывши о присутствии того, кого они пришли навестить, Соловьев и А. А. Соколов продолжали начатый по дороге разговор. Оба приятеля относились к обсуждаемому вопросу, по–видимому, с большим интересом и притом совершенно серьезно. Соловьев развивал ту мысль, что у человека имеется особое тело — сидерическое, которому свойственно подвергаться атрофии, если человек долгое время не причащается св[ятых] тайн, а А. А. Соколов сообщал про свое наблюдение — после причащения испытываешь какое–то особенное чувство освежения и чистоты, как бы после бани. На вопрос Н. И. Кареева: «Что такое сидерическое тело?» Соловьев ответил: «Ты этого не поймешь»» /Лукьянов, т. 2, кн. 2, с. 142–143 (56)/.

Судя по всему, Соловьев не считал нужным посвящать своего приятеля Кареева, убежденного материалиста и скептика, в те интересующие его в этот период вопросы, которые были прямо связаны с осмыслением спиритических феноменов. «Сидерическое тело» — это понятие, введенное философом, врачом и алхимиком XVI века Парацельсом, автором знаменитой «Оккультной философии». Парацельс в едином «микрокосме» человека выделял элементарное и сидеральное (сидерическое) тело. Развитие этой идеи о составности человеческого существа выдвигали в XIX веке теософы во главе с Блаватской. Книги родоначальницы теософии Соловьев знал и уже значительно позже, в своей рецензии на книгу Блаватской «Ключ к теософии» (1890), положительно оценивал именно учение теософии о седмиричном составе человека /Соловьев, т. 6, с. 289–290 (90)/. Также подобный взгляд на многосоставность человека высказывал Карл Дю–Прель, исследователь оккультизма XIX в., в частности в своей работе «Загадочность человеческого существа». Но всех их нельзя отнести к спиритуализму и его теориям, поскольку они только касались феноменов, проявлявшихся на спиритических сеансах, но давали им интерпретацию в более широких рамках оккультных учений.

К тому же для Соловьева довольно характерно увязывание проблемы многосоставности человека с благотворным влиянием на его сидерическое тело святых таинств христианской церкви. Соловьев явно не стремится отойти от христианского вероучения, но считает необходимым его развивать в области метафизики. Как раз накануне, в 1873–1874 гг., он был вольнослушателем Московской Духовной Академии и усердно читал отцов церкви и немецких философов. Открывшаяся для него спиритическая и оккультная литература воспринималась им как возможность увидеть определенную историческую ограниченность христианской догматики, обозначить не существующие для ортодоксального мышления современные проблемы. Но основы христианства, непреложность его основных постулатов оставались для Соловьева нерушимыми.

Разговор с Соколовым, переписка с Цертелевым и еще целый ряд фактов, подтверждающих серьезное увлечение Соловьева спиритическими феноменами в начале 1875 г., — все это свидетельствует о вполне определенных мотивах предпринятой летом поездки в Лондон. Совершенно очевидно, что Соловьев считал необходимым для себя получить «несомненные доказательства достоверности» спиритических явлений, чтобы приступить к реальному построению своей собственной метафизической системы.

В отличие от Юркевича, Соловьев самостоятельно практиковал спиритизм (так называемое «автоматическое письмо») и специально, с научной целью посещал многие спиритические сеансы в салонах своих знакомых, в том числе с участием заезжих знаменитых западных медиумов. Как свидетельствует А. Н. Аксаков, Юркевич же присутствовал лишь на нескольких сеансах во время второго визита в Россию одного из выдающихся медиумов — Д. Юма, когда тот прибыл по специальному приглашению профессора А. Μ. Бутлерова. Кстати, медиум точно предсказал Юркевичу болезнь желудка, от которой тот впоследствии и скончался.

Судя по всему, Соловьева особенно интересовали материализации — когда на сеансах возникали видимые призраки вызываемых «духов» или предметы, части тела (руки, кисти рук, голова и т. д.).

Очевидно, Соловьев получал от Аксакова новейшую информацию в этой области спиритизма. Страстный исследователь медиумических феноменов много материалов собирал именно по материализациям: свидетельства, фотографии, результаты научных экспериментов. Он был лично знаком со знаменитым химиком Круксом, который провел скандальный опыт материализации девушки Кэти Кинг.

Именно выписки, видимо, из книги Крукса об этой материализации с комментариями Соловьева мы находим в его черновиках. К сожалению, неизвестно время написания этого конспекта. Но замечания по ходу цитирования и даже переписывание чужих не слишком удачных стихов довольно показательны. На наш взгляд, эти детали указывают на то, что конспект делался до поездки в Лондон, в качестве подготовки и проработки необходимого материала для проверки, причем как в теории, так и на практике.

Описывается ход некоего спиритического сеанса с материализациями, на которые так стремился попасть Соловьев в Лондоне.

«Затем появились «прямые голоса», «прямое письмо» и наконец телесные материализации. Сначала неполные: только руки и лица. Лица притом не особенно приятные — вроде каких то масок или личин (ср. латинския larvae) «Маленькое лицо Кэт Кинг было бледно и мертвенно; ее глаза были неподвижны и остолбенелы, точно стеклянные». (10) Разные анонимные лица были еще неприятнее; некоторые из них были почти вдвое больше лица медиума, «иногда с разрушенными зубами». (18) «В один сеанс она показывала лицо черное как чернила, в другом случае оно было шоколадного цвета». (19) В темноте Кэт позволяла присутствующим трогать эти лица, «но с условием не щипать их. Они казались на ощупь вроде замши». (38) Всего неприятнее было следующее явление: «Мы пропели около ¼ часа, и тогда показалось очень странное лицо, по–видимому, женское. Глаза его были закрыты, оно не имело бровей, нос был вроде шишечки, а на месте рта оно имело едва заметную складку. Белое сукно покрывало голову, и между лбом и этим сукном не было волос, а было какое–то темное углубление. Это было неузнаваемое лицо, которое не говорило». (34) Впрочем, на этом же сеансе произошла и более привлекательная материализация: «Появилась голова, тоже женская. У нее был добрый взгляд, но непохожий на медиума, и черные сверкающие глаза. На этой голове был высокий головной убор. Она двигалась довольно свободно и, повертываясь кругом, показывала хорошо образованное прекрасное левое ухо», (ibid) Главный материализованный Дух, — Кэт Кинг скоро утратила свой первоначальный вид мертвеца. «У нее было молодое, прекрасное и довольное лицо с блестящими и немного плутоватыми глазами. В ней ничего не было ужасного, не так как в том сеансе, 22 апреля, когда мисс Кук и семья ее увидали ее в первый раз. Это потому, объяснила нам Кэт, что я знаю теперь, как сделаться лучше». (13) «При помощи сильного луча, рассказывается далее, мы все рассматривали ее лицо, которое было спокойно и прекрасно; цвет его был светлый и чистый; оно было полное, с светло–серыми глазами, которые сильно блестели, когда она смотрела на нас, и скорее мужским, чем женским носом». (?) Такой недостаток не помешал химику Круксу увлечься этою загадочною особой и посвятить ей следующее четверостишие:

Атмосфера жизни ее окружала,

И блеск ее глаз так кротко сиял.

О, кто не признал бы в ней идеала,

Который людей до небес возвышал?»

/Ф. 446, on. 1, ед. хр. 40, лл. 28, 28 об., 29, 29 об./

Обращает на себя характерное упоминание «лярв» (в демонологии лярвы — ночные демоны, искушающие женские вампиры). Видимо, Соловьев отдавал себе отчет в том, что спиритические материализации являются прямым наследием древней некромантии (вызывания духа умерших), как раздела черной магии, и с этим, возможно, связано явное отождествление спиритических явлений с демоническими. Известно, что Соловьев быстро разочаровался в спиритизме. Неудачные сеансы в Лондоне со спиритом Вильямсом, которого он поймал на откровенном мошенничестве, лишили философа надежды найти в спиритизме что–то кроме «маленького зерна подлинной магии». В течение многих лет после своих английско–каирских приключений он оставался «пишущим медиумом», но в чужие спиритические опыты, в том числе материализации, уже не верил.

О лондонских приключениях Соловьева мы узнаем из мемуаров тех двух «доцентов из Москвы», о которых философ упоминал в своей поэме «Три свидания» — И. И. Янжула и Μ. Μ. Ковалевского.

Μ. Ковалевский вспоминал: «Соловьева интересовал спиритизм не в смысле дамской забавы верчения столиков, в котором он сам ранее принимал участие в Москве, скорее шутя, чем серьезно, а так какон надеялся найти в явлениях, выдаваемых за материализацию духов, средство общения с загробным миром.Он убедил меня и Янжула пойти с ним в метафизическое общество, помещавшееся в то время на Great Russell Street, почти напротив Британского музея, на спиритический сеанс. Заранее куплены были билеты по 5 шиллингов каждый. Нас поставили в круг. Потушили огни. На расстоянии нескольких секунд послышались звук и арфы. Соловьев внезапно выдернул руку у своего соседа, русского корреспондента «Голоса», и схватил за руку державшего арфу. Он, разумеется, стал отбиваться и слегка задел ею по голове русского корреспондента. Раздался крик. Все пришли в смущение. Снова зажгли электричество. Сделали нам строгий выговор и пригрозили вывести при повторении. Отвели затем в соседнюю комнату, где должна была последовать материализация духа какого–то морского разбойника. После томительного ожидания мы увидели на некотором расстоянии от себя голову довольно дикого старика с белой бородой. Вполне материализовалась только нижняя часть лица. На выраженное нами желание видеть духа во весь рост последовал ответ, что в комнате слишком много скептицизма, а духи вольны в этом случае и отказать в полной материализации. Этот ответ вызвал с нашей стороны дружный смех, но Соловьева он рассердил — слишком уж серьезно он относился к этим вопросам. Владимир Сергеевич решил, что дела так оставить нельзя, и на следующий день пришел ко мне за подписью к подобию письменной жалобы, которую он направил комитету, заведовавшему метафизическим обществом. Нужно ли прибавлять, что никакого ответа на свою бумагу он не получил?» (курсив мой. — В. К.) /Лукьянов, т. 2, кн. 3, с. 136–137 (56)/.

И. И. Янжул также вспоминал, что в Лондоне, поддавшись повальной моде на спиритизм, они с женой и «в веселой и приятной компании Ковалевского и Соловьева» посещали спиритические сеансы. Скептически настроенный Янжул даже написал несколько газетных статеек о спиритизме, хотя серьезного интереса к нему никогда не испытывал /Там же, с. 125/.

Первое письмо Соловьева к Цертелеву из Лондона (от 22 августа 1875 г.) — целиком посвящено спиритизму: «…не писал до сих пор, потому что все надеялся сообщить что–нибудь интересное из области спиритизма; но надеялся напрасно. На меня английский спиритизм произвел точно такое же впечатление, как на тебя французский: шарлатаны с одной стороны, слепые верующие — с другой, и маленькое зерно действительной магии, распознать которое в такой среде нет почти никакой возможности. Был я на сеансе у знаменитого Вильямса и нашел, что это фокусник более наглый, нежели искусный. Тьму египетскую он произвел, но других чудес не показал. Когда летавший во тьме колокольчик сел на мою голову, я схватил вместе с ним мускулистую руку, владелец которой духом себя не объявил. После этого остальные подробности мало интересны. Являвшийся Джон Кинг так же похож на духа, как я на слона. Вчера был я на сборище здешнего спиритуалистического общества и познакомился, между прочим, с известным Круксом и с его медиумом — бывшей мисс Крукс, а ныне миссис Конор… Во всяком случае не лишено остроумия сделанное мистером Круксом заявление, что он относительно являвшейся ему Кэти Кинг «вполне признает реальность феноменов, но отказывается указать их действительную причину — Через неделю в спиритическом (sic!) обществе будет test–seanse при свете, но с тем же В. [Вильямсом], который, по–видимому, был несколько сконфужен моими открытиями в прошлый раз. Если он сверх ожидания покажет что–нибудь интересное, сообщу» /Соловьев, т. 2, с. 228 (86)/.

О серьезных поисках в области спиритических феноменов и значительных усилиях в поисках достоверных практических свидетельств в их пользу говорят и другие факты, связанные с английской командировкой Соловьева. Известно, что в Лондоне русский философ познакомился со знаменитым натуралистом А. Р. Уоллесом, выступавшим в защиту спиритизма. Эта инициатива Соловьева тем более показательна, что по свидетельству лондонских очевидцев и исследователя С. Лукьянова философ не искал никаких других научных контактов, в том числе с английскими философами, и множество рекомендательных писем остались лежать без дела.

В сентябрьском письме к отцу и в октябрьском послании к матери Соловьев сообщал о своем желании съездить в «Ньюкэстль и Бристоль… безо всякой особенной цели». И остается только поддержать догадку С. Лукьянова о том, что в эти города — промышленные и торговые — Соловьева влекло ничто иное, как желание познакомиться с известными в Англии спиритами братьями Петти в Ньюкасле и Монком в Бристоле. О них ему было хорошо известно от А. Аксакова, приглашавшего этих медиумов на эксперименты в менделеевскую комиссию (братья Петти, как было упомянуто выше, ничего так и не произвели перед комиссией, а Монк приехать по приглашению не смог, и в последний момент его заменили на миссис Клайер).

Как известно, в Ньюкасл и Бристоль философ не поехал, очевидно, находясь под тягостным впечатлением от шарлатанских сеансов в Лондоне. В письме к Цертелеву уже по дороге в Египет (2 ноября (?) 1875 г.) он сообщал следующее: «Я… был в Лондоне, но не нашел там ничего важного в моей сфере. Спиритизм тамошний (а следовательно, и спиритизм вообще, так как в Лондоне есть его центр) есть нечто весьма жалкое. Видел я знаменитых медиумов, видел знаменитых спиритов, и не знаю, кто из них хуже. Между спиритами самый выдающийся Wallace — соперник Дарвина, человек во многих отношениях почтенный, но в спиритизме он стал смиренным учеником Аллана Кардека (с которым теперь, благодаря переводу, стали знакомиться англичане, причем оказывается, что они не были кардекистами только потому, что не знали Кардека); сверх того, этот знаменитый исследователь, ставши спиритом, считает своим долгом слепо верить всякому медиуму Что касается до этих последних, то, бесспорно, самые лучшие из них — Юм и Кэтс Фокс (теперь Mrs. Jenkin) — родоначальники новейшего спиритизма. Я познакомился с обоими. Оба больны и не действуют. Юм говорит: «grand j’etais medium» Действующих же лучше, по выражению одного архиерея, «почтить молчанием». Теперь я проездом в Париже. Отправляюсь в Египет и, может быть, в Индию» /Там же, с. 229/.

Поездка в Египет, судя по всему, также была непосредственно связана с увлечением спиритизмом. Разочаровавшись в английских спиритах–мошенниках, Соловьев своих собственных «общений» с духами не прекратил. Так, именно «спиритическую» версию египетской поездки Соловьев предложил Лукьянову в своих воспоминаниях И. И. Янжул. Сам он уехал из Лондона раньше своих приятелей и затем оттуда получил письмо от Μ. Ковалевского, сообщавшего о скоропалительной поездке Соловьева в Египет как о «самой удивительной новости». При этом было дано знаменательное объяснение: «…духи сообщили ему (Соловьеву — В. К.) о существовании там тайного каббалистического общества и обещали ему ввести в него…» Ковалевский в своем письме к Янжулу также подчеркнул, что сам философ не хотел, «…чтобы его намерение стало известно отцу раньше исполнения». Потому, заметил Янжул, «…о сообщенном я умолчал перед своими знакомыми» /Лукьянов, т. 2, кн. 3, с. 190 (56)/.

Как известно из поэмы Соловьева, в Египте у него произошло знаменитое свидание с Софией. И именно с этим событием все биографы связывают тот факт, что довольно скоро философ вызвал в Каир своего, ближайшего друга и конфидента в спиритических делах — князя Д. Н. Цертелева. В своем письме от 8 января 1876 г. Соловьев намекает ему: «У меня есть кое–что порассказать тебе, но откладываю до свидания, чтобы не задерживать письма» /Соловьев, т. 2, с. 230 (86)/.

Но зачем было приглашать Цертелева в Каир — неужели для того, чтобы рассказать о Софии? Логичнее предположить, что Соловьев все еще рассчитывал предпринять некие шаги в той области, которая была интересна им обоим. И в Египте он рассчитывал разрешить те проблемы, которые не удалось решить ни Цертелеву в Париже, ни ему — в Лондоне.

Как известно, Цертелев в Каир прибыл довольно скоро. И неутомимый Лукьянов разыскал свидетельства о том, что друзья там занимались ничем иным, как спиритизмом. Более того, они даже сочинили соответствующее произведение под названием «Вечера в Каире», часть рукописи которого Лукьянову предоставила вдова Цертелева /Лукьянов, т. 2, кн. 3, с. 247–255 (56)/.

Характеризуя этот любопытный документ, Лукьянов обращает внимание на его диалогическую форму и резонно напоминает о том, что буквально перед отъездом за границу Соловьев на курсах Герье читал лекцию о диалогах Платона. И действительно, главным героем рукописи является никто иной, как дух Сократа. Он вызывается в спиритическом сеансе, устроенном в салоне каирской гостиницы, очевидно, той, в которой жили и наши увлеченные спиритизмом приятели. Участниками сеанса представлены вполне узнаваемые типажи — Хозяин (очевидно, гостиницы или номера, в котором происходит действие; инициатор сеанса); Доктор, представитель скептиков — натуралистов–позитивистов–атеистов–материалистов; господин NN, живо интересующийся спиритизмом и его защитник; наконец, две дамы, одна из которых — безоговорочная приверженка спиритизма, а другая — очень религиозная, с опаской относящаяся к сеансу.

Скептически настроенный Доктор находится в явном меньшинстве, да и диалог построен таким образом, что все остальные пытаются его переубедить. И именно доктор начинает разговор с обсуждения второй статьи Вагнера о спиритизме, в октябрьской книжке «Русского Вестника» за 1875. (Заметим, что в это время Соловьев еще находился в Лондоне, но о новой статье Вагнера осведомлен.) Доктор настаивает на том, что профессор Вагнер выражает не научное, а сугубо личное мнение, которое мог бы оставить при себе, поскольку от таких собственных соображений «никому никакой пользы не бывает» (явный намек на известные суждения о спиритизме Д. И. Менделеева).

Дальнейшая общая дискуссия отражает большинство аргументов «за» и «против» спиритизма, характерных для обсуждений спиритизма в обществе того времени.

«Дама. — …Вы готовы назвать сумасшествием все, что относится к высшему лучшему миру, все, что удовлетворяет высшим стремлениям и целям.

Хозяин. — Ну, этого, положим, я не вижу: большой пользы в этом отношении спиритизм не принес.

Дама. — Как? А разве уверенность в будущей жизни вы ставите ни во что?

2–я дама. — Помилуйте, да разве можно эту уверенность ставить в зависимость от каких–нибудь стуков или вертящихся столов?

Господин NN. — Так–то так. Только чувство это не у всех бывает развито. Вы сами знаете, что в наше время оно есть явление исключительное: чтобы поверить, теперь требуют фактов, и спиритизм дает их. Вот в этом его главное значение.

Доктор. — Только факты эти всегда оказываются или одним шарлатанством, или болезненною фантазиею)».

Поспорив еще с Доктором и убедившись, что он твердо стоит на позиции: «не поверю, пока сам не увижу», с подачи Хозяина 1–я дама прямо предлагает устроить тут же спиритический сеанс. Все соглашаются. Начинается сеанс; из слабых, а затем все более отчетливых стуков складывается имя «Сократ». Дух под этим именем изъявляет желание говорить с Доктором, тем более что Доктор высказывается в том смысле, что «дух» — это искусная предприимчивость Дамы, в которой «классическое образование начинает приносить плоды».

Дух с обидой пытается убедить Доктора, отпускающего скептические замечания, что он и есть Сократ.

«Дух. — Много при жизни терпел я от софистов, но и они даже, споря со мною, не решались отвергать моего бытия.(…) Неужели же мне тебе нужно повторять то, что говорил я ученикам своим перед смертью, чтобы они не смешивали Сократа с тем телом, от которого освобождает его прием цикуты.

Доктор. — Неужели же мне нужно повторять тебе, что со дня твоей смерти прошло две тысячи лет и что теперь всякому школьнику известно, что существование человеческого сознания и мысли обусловливается мозгом, и что с разрушением физического организма смертью прекращается всякое личное бытие.

Дух. — …не могу понять, почему это сознание и мысль необходимо обусловливаются существованием мозга… Ты, я думаю, и сам согласишься, что мозг и мысль вещи весьма разнородные.

Доктор. — Да, конечно, разнородные; в том же смысле, как всякая функция разнородна со своим органом. Но ты тоже согласишься, что хотя зрение и глаз разнородны, нельзя, однако, видеть без глаза.

Дух. — Вот уже более двух тысяч лет, как я слышал это возражение, но как тогда оно казалось мне неубедительным, так и теперь продолжаю я сомневаться в его силе. Конечно, функция невозможна без органа, так же как музыка невозможна без музыкального инструмента, но из отсутствия такого инструмента и музыки на нем не следует несуществование музыканта. Он не только может продолжать свое существование, но может исполнять так же, а может быть, и лучше, свои произведения с помощью нового инструмента. Во всяком случае, пример твой едва ли годится, так как и сам ты во сне каждый раз видишь без глаз и слышишь без ушей».

На возражение Доктора о том, что «стоит мозгу повредиться, искажается мысль…», Дух замечает, что это возражение не относится к «музыканту».

«Дух. — …Мозг есть центр, в котором сосредоточиваются все твои восприятия и через который проходят все твои мысли, прежде чем проявятся во внешнем мире; если он поврежден, тогда, конечно, это повреждение отражается на всех представлениях и действиях; но, очевидно, все это касается только проявления сознательной личности, а не ее самой и ее духовного существа».

Далее прения принимают однообразный характер, т. к. Доктор настаивает на том, что «в материальном мире бесплотные духи появляться не могут», кроме того, положительная наука и не считает нужным заниматься подобными вопросами — «все это метафизика». Наука, без всяких ложных предположений, занимается только изучением законов природы.

«Доктор. — …каждому известно, что нет явлений случайных, что все они находятся в связи и следуют одно за другим в правильно определенном порядке; этот порядок мы и называем законом…»,получаемым из наблюдения.

По поводу «новых фактов», о которых говорит Дух, Доктор и слышать не хочет! Он убежден: «Фактов таких не может быть, потому что законы природы везде одни и те же и всегда действуют одинаково». (От себя заметим, что здесь так и просится на язык крылатая чеховская фраза — «этого не может быть, потому что не может быть никогда».)

«Дух. — …Ты говоришь, этого не может быть и потому не бывает, а я утверждаю, что это бывает и потому может быть…».

Дух, явно отчаявшись сдвинуть представление Доктора о науке с пьедестала окончательно установленной Истины, переходит от общих рассуждений к конкретным фактам: как же происходит движение предметов на спиритическом сеансе? Поскольку у Доктора собственных соображений на этот счет нет, он соглашается рассмотреть версию Духа о некоей силе, поднимающей стол вверх. Для Доктора очевидна такая логическая цепочка: стол поднимает кто–то из присутствующих, при этом сила тяжести преодолевается благодаря сокращению мускулов, которое происходит через нервные токи, обусловленные вибрациями мозговых молекул.

«Дух. — Пусть так. Но… так как я в простоте своей никогда не видал мозговых вибраций.., то я приписывал движения свои собственной воле. Прошу тебя заметить, друг мой, что в настоящем случае я уже являюсь эмпириком, а ты вдаешься в метафизику; я объясняю движение тела из такой причины, которая всяким наблюдается и всякому доступна, а ты из такой, до которой можно дойти разве только посредством длинной цепи рассуждений; но положим, что ты и прав, — почему же не хочешь ты допустить такой же гипотезы о каких–нибудь невидимых вибрациях для объяснения подъема стола и стуков во время спиритических сеансов?

Доктор. — Я, пожалуй, готов допустить такую гипотезу, но как же ты не видишь, что в ней вовсе не заключается признание духовной причины спиритических явлений; действительная причина их будет чисто метафизического свойства, хотя и невидимая, так же как явление света или электричества имеют механическую причину в колебании эфирных атомов, хотя мы и не видим этих колебаний.

Дух. — Хорошо; но ты забываешь, что в спиритических явлениях механическая сторона — поднятие столов, стуки и т. п. — служит только средством для разумных сообщений. Конечно, действие эфирных токов или какая–нибудь причина в этом роде достаточна для того, чтобы поднять стол или произвести стук, но ты согласишься, что она не может вести связного разговора и еще менее отвечать на мысленные вопросы.

Доктор. — Что же ты, кстати, не согласился на материализацию Кэти Кинг и на явления старух в чепчиках и на пляшущих индейцев у братьев Эдди? Кто же станет говорить серьезно о таких глупых фокусах, нелепостях и вздоре?

Дух. — Ты с такой горячностью, чтобы не сказать — ожесточением отвергаешь эти явления, что…».

На этих словах рукопись обрывается. Мы так и не узнаем, чем закончился этот курьезный разговор человека с духом, в существование которого он не верит…

Итак, мы убеждаемся в том, что Соловьев вызвал Цертелева в Каир, имея в виду их общие спиритические интересы. Вместе с другом он пытался продолжать эксперименты в этой области. Полемический характер их совместного произведения отражает и их собственные разногласия. Не будем гадать, кто из них под какой маской выступал, скорее, все аргументы «за» и «против» продумывались обоими. Но их общая мистико–философская установка просматривается достаточно определенно.

Во–первых, духовное чувство у всех людей развито неодинаково, хотя в принципе присуще всем.

Во–вторых, личность человека и его «духовное существо» не тождественны с сознанием и работой мозга, относящимися непосредственно к деятельности тела.

В–третьих, духовное существо человека, очевидно, и есть подлинная его «личность», которая бессмертна, и, как музыкант, только меняет «инструменты» и «музыку». Однако это не метемпсихоз в орфико–пифагорейском либо в буддийском духе, поскольку новых воплощений на земле эта личность, судя по всему, не получает. Или, обретая новые воплощения, на спиритических сеансах способна появляться как дух.

В–четвертых, спиритизм на данном историческом этапе способен давать недостаточно верующим людям (не убежденным в существовании загробного мира) определенные экспериментальные доказательства того, что личность человека бессмертна. И в этом — главное значение спиритизма в эпоху атеизма и материалистической науки.

Наконец, в–пятых, в спиритических сеансах открывалась возможность для активного взаимодействия с запредельным, возможность получить некоторые ответы на высокие духовные вопросы (а не просто выяснять какие–то мелкие земные отношения и решать бытовые проблемы, на что уходили основные усилия большинства спиритов).

Мы еще вернемся к сделанным выводам относительно соловьевских взглядов на спиритизм. Но в данный момент нам необходимо еще более прояснить вопрос — зачем же Соловьев вызвал Цертелева в Каир? Ведь и подобное совместное произведение по исследованию спиритизма можно было отложить до приезда в Россию.

Очевидно, стоит вернуться к версии Янжула и Ковалевского о мечте Соловьева попасть в тайное каббалистическое общество, как ему пообещали таинственные «духи» в Лондоне или сама София во время их краткой встречи, описанной философом–поэтом в его «Трех свиданиях» много лет спустя. И Цертелева он тоже хотел привлечь в этот самый таинственный «орден», потому его срочно в Каир и вызвал. В процессе долгого (и безрезультатного) ожидания «знака» они проводили спиритические опыты и обсуждали их. Так постепенно сложилось вышеприведенное совместное произведение. Иначе говоря, «Вечера в Каире» — побочный и незрелый продукт занятий спиритизмом, имевший также и в философско–метафизическом плане экспериментальный, пробный характер. Ни один из философов к этому произведению позже не вернулся, не дорабатывал его и тем более — не публиковал. Даже, насколько известно, они оба нигде о нем не упоминали. Как этот документ разыскал Лукьянов — загадка и невероятное везение настойчивого исследователя.

К сожалению, в рукописи Соловьева и Цертелева о материализациях говорится вскользь, и ядовитой тирадой Доктора о них фактически обрывается разговор. А ведь именно материализации по–настоящему интересовали Соловьева, думается, особенно в Египте, когда он томился в ожидании призыва в ряды «тайного ордена». В материализациях он и хотел найти то «маленькое зерно подлинной магии», ради которого был способен на многие подвиги — не только внезапно сорваться с Египет, но даже двинуться дальше — в Индию.

По моим рассуждениям, Соловьев в Фиваиде все–таки побывал, в самом конце декабря 1875 г. /см.: Кравченко, с. 87–97 (47)/. Его рассказы о том, что он у египетских аскетов был и «Фаворский свет» видел, — чистая правда. Так, А. Н. Пыпина–Ляцкая вспоминала о беседе Соловьева с молодежью в 90–х гг.: «Просто, по–товарищески стал он рассказывать о своем путешествии в Египет, которое, по–видимому, произвело на него большое впечатление. Вспоминал особенно подробно о том, как посещал там различных аскетов, таившихся от людей, селившихся в шалашах по пустынным местностям, как на себе проверял их мистические экстазы. Хотел видеть знаменитый Фаворский свет и видел» /цит. по: Соловьев, с. 375 (84)/.

Не исключено, что это случилось по наущению все тех же таинственных «духов», а не Софии, скорее всего. Подчеркнем, в «орден» он не попал, но видел «Фаворский свет» (тот особенный божественный свет, который впервые поверг ниц апостолов на горе Фавор во время преображения Христа, а затем — его видели святые, великомученики и подвижники христианства в мистическом опыте). Иначе говоря, он не смог «влиться» в какую–то таинственную оккультную организацию, но обрел очередной и чрезвычайно значительный для него мистический опыт. Нужно заметить, что некоторые подвижники за всю жизнь не удостаивались такого события, как видение «Фаворского света», хотя в надежде обрести его постоянно испытывали и даже истязали себя, бесплодно посвящая ожиданию этого чуда всю жизнь. А Соловьев, в присущей ему юмористической манере, говорит об этом непринужденно, в том же жанре салонного анекдота, в котором поведал и о главных своих «свиданиях» с Софией в знаменитой поэме. Этот мистический опыт дался ему легко, он, судя по всему, и не оценил его как нечто — самое значительное в жизни. Видимо, третье явление Софии было для него более впечатляющим. Но главное — Фаворский свет не был непосредственной целью исканий философа–мистика.

В конечном счете, Соловьев ведь не конкретный какой–то «мистический орден» искал. Он искал древнюю мистическую традицию, желательно — освящающую и не менее древний магический культ или ритуал — традицию, которая дала бы ему возможность максимально возможного осмысления его собственного мистического опыта и, судя по всему, — определенного контроля его. И таким образом он хотел прийти к реальному созданию новой метафизической системы, которая не была бы уже полностью оторвана от материальной реальности, а служила бы полному воссоединению ее с реальностью духовной, т. е. синтезу, «всеединству» целостного бытия.

Разочарованный в своих поисках, он покинул Каир в марте 1876 г. (т. е. он находился там — и большую часть времени в напряженном ожидании — достаточно долго — 4 месяца!). Хотя уже через два месяца после приезда в письме к матери (от 19 декабря 1875 г.) проговаривается: «…то, для чего я приехал в Египет, оказывается почти невозможным найти» /Соловьев, т. 2, с. 21 (86)/. А перед самым отъездом жалуется откровенно (в письме к матери от 4 марта 1876 г.): «Пищи себе в Египте не нашел никакой, а потому через 8 дней уезжаю отсюда в Италию» /Там же, с. 30/.

Но главным неутешительным итогом этого путешествия было то, что, окончательно разочаровавшись в «духах», он не захотел развивать дальше свои мистические способности. Он как был, так и остался «пассивным медиумом» (подробнее об этом см. ниже). «Фиаско» в спиритизме обернулось для философа остановкой в его собственном мистическом поиске на долгие 10 лет.

Правда, потеряв интерес к практической стороне спиритизма, он не переставал следить за развитием спиритического движения и, разумеется, за теми философско–религиозными и мистическими идеями, которые поднимались и обсуждались в спиритической и спиритуалистической литературе. Об отстраненном и довольно юмористическом отношении к спиритизму в конце 1883 г. свидетельствует эпизод, которого он касается в одном из своих писем к А. Н. Аксакову, по–прежнему пламенному исследователю спиритических феноменов. «Сегодня напала на меня Варвара Ивановна (Прибыткова, сестра В. И. Прибыткова, редактора и издателя «Ребуса». — В. К.). Кажется, она решительно хочет уморить меня, как уморила покойного Юркевича. И какая ей в этом польза? Если вы имеете на нее влияние, то, пожалуйста, воспрепятствуйте этому преступному намерению» /Там же, с. 284/.

Нападение «Варварищи–чудища» (как шутливо называл ее Всеволод Соловьев) на философа и было вызвано его явным охлаждением к спиритизму. Об этом писал сам Соловьев в письме к некоему народному учителю Федотову в том же 1883 г.: «Я некоторое время серьезно интересовался спиритизмом и имел случай убедиться в реальности многих из его явлений; но практическое занятие этим предметом считаю весьма вредным и нравственно, и физически» /Там же, т. 3, с. 5/. Пусть не покажется слишком смелым предположение о том, что подобный ответ учителю был вызван соответствующим вопросом, связанным со спиритизмом. Увлечение им было повсеместным, и какой–нибудь одинокий интеллигент в глубинке легко мог серьезно увлечься подобными таинственными экспериментами. Соловьев же был известен как медиум, и в печати неоднократно высказывался по поводу спиритизма.

Вполне вероятно, что и «нападение» Варвары Прибытковой, и ответ учителю Федотову были вызваны статьей 1882 г. «О расколе», напечатанной в газете «Русь», которая даже вызвала возражения А. Н. Аксакова, опубликованные на страницах того же издания (Русь, 1883, № 9).

Соловьев подчеркивал, что нечего искать истину, которая в действительности уже почти две тысячи лет назад открылась «видимо и осязательно» в Иисусе Христе. Потому творчество в области обретения истины состоит не в поиске ее, а в ее осознании. «Если спириты пользуются своим материалом медиумических явлений, не отвергая камня Вселенской Церкви, — такие спириты не составляют секты… У кого есть на чем строить, тот пусть строит до какой угодно высоты, и кто идет дорогой, тот пусть идет в какую угодно даль. Но беда, если за новую дорогу принимают старое болото, со всем тем, что в болотах водится» /Соловьев, т. 3, с. 429 (90)/.

В позднейшем, расширенном варианте рассматриваемой статьи под расширенным названием «О расколе в русском народе и обществе» (1884) он прямо называет спиритизм новой «светской ересью», наряду с «редстокизмом» (разновидностью «домашней и сентиментальной религии» в духе пиетизма) и «нравоучительным сектантством».

По мысли Соловьева, спиритизм как широкое общественное движение, связывающее религию с фактом нашего бессмертия и с непосредственными контактами с миром «духов», упускает из виду главное: идеальные и нравственные условия для такого общения, основывая его не на вере и христианском подвиге, а на внешних и случайных фактах. Но то, что спириты называют «фактами» и что выдают за «объективную» опору для индивидуального религиозного чувства, в действительности таковыми не являются и являться не могут. Соловьев убежден: «…религиозный человек может опереться только на то, что бесконечно выше и совершеннее его самого, что имеет безусловное значение. Ничего такого нет в спиритизме, здесь все относительно, все случайность и произвол» /Там же, с. 279–280/

Но вся проблема состояла в том, что подлинное осуществление данной от Бога истины в жизни, которое Соловьев связывал с «камнем Вселенской Церкви», еще не существовало в реальности духовной жизни человечества. Единое христианство пока не сформировалось. И спириты одинаково осуждались и католической, и православной церковью, и многими протестантскими направлениями. И сам Соловьев, призывая спиритов к истинной вере, в то же самое время метался между прокатолическими идеями и славянофилами. А его публицистические выступления против православной церковной иерархии вообще вызывали недоумение в части его же требования к «раскольникам» — «во имя любви оставаться в подчинении церковной иерархии».

Как отмечает биограф философа — его племянник С. Соловьев, в рассматриваемой нами газетной полемике проявился резкий отход Вл. Соловьева от им же провозглашенного в лекции «Исторические дела философии» (прочитанной им три года назад) основного тезиса о созидательном и разрушительном процессе философского развития. Исследователь писал: «Соловьев уже очень далеко ушел от периода «Софии», когда он находился в постоянном общении с духами. Он уже решительно отрицает спиритизм и только восстает против борьбы с ним мерами насилия. Он сам еще не замечает, что свободной философии с его новом миросозерцании нет места» /Соловьев. С., с. 198 (101)/.

Но в действительности для Соловьева спиритическое движение, как антитеза истинно религиозному, христианскому направлению («раскол»), вовсе не отменяло его серьезного философского и научного значения.

Ведь именно в спиритической и околоспиритической литературе вполне конкретно и определенно рассматривались те проблемы, которые в философской и психологической литературе займут свое место значительно позже, лишь на переломе XIX–XX столетий. Главным образом это проблемы исследования целостного человека как природно–духовного индивида; проблема духовного статуса человеческого существа как существа «надприродного», а не только естественного феномена; проблема свободного научного творчества и поиска; проблема права ученого на собственное мнение в результате проведения свободных экспериментов и т. д.

Спиритизм категорически отказался от догматических рамок христианского рассмотрения человека, от недооценки его природного функционирования как физико–химической, биологической, психо–физиологической и т. п. единой органической системы.