Понятно стремление юного философа материализовать свою небесную возлюбленную в земном облике, с помощью медиумизма повторив подвиг Пигмалиона по оживлению Галатеи. (Здесь также возникает аллюзия на известное произведение А. Н. Толстого «Граф Калиостро», в котором герой магическим способом хотел оживить статую; да и на позднейшую фантастическую коллизию знаменитого романа С. Лема «Солярис», в котором герой реально сталкивается со своей умершей возлюбленной, «воскрешенной» неведомыми силами мыслящего океана на неведомой планете.) Но не будучи адептом, магом и колдуном–спиритом, Соловьев не мог надеяться на воплощение своей дерзкой мечты.

Итак, в практической магии Соловьев не преуспел. Если он и мечтал материализовать свою небесную возлюбленную в юности, то затем уже осознавал ее мифологическую значимость и многоликость и воспринимал ее во множестве проявлений.

Для Соловьева была очевидна связь древней магической и современной оккультной практики. Его близкий друг и духовно близкий философ С. Трубецкой прямо указывал на непосредственную связь магической практики «гностиков» со спиритизмом XIX века. Он писал: «Гностики превозносились своими духовными дарами, говорили языками, называли подлинные тайные имена архонтов и ангелов, совершали пневматические радения и таинства, творили знамения, которые ересеологи приписывали их специальным (нечистым) духам или их обману. При этом нам, разумеется, трудно решать, насколько этот обман был искренней иллюзией, болезненным фокусничеством или сознательным шарлатанством — подобно фокусничеству и шарлатанству некоторых теперешних убежденных медиумов» /Трубецкой С., с. 73 (108)/.

Соловьев попытался «откреститься» от спиритизма как осовремененной формы древнего магизма. В своей резкой критике современного ему спиритического движения Соловьев обличал как претензии медиумов на открытие нового научного направления, так и тенденцию спиритизма к обретению статуса новой «религии» или новой религиозной философии. Соловьев подчеркивает суть спиритизма — магию и оккультизм, которые всегда будут находиться на пересечении науки, религии и философии, но никогда ими по–настоящему не станут. И именно эти претензии, стремление прикрыть свою истинную сущность отталкивали Соловьева от современного ему спиритизма и спиритического движения. Потому что, как ни странно, именно «маленькое зерно подлинной магии» его действительно в спиритизме и привлекало.

Но та спиритическая магия, которая была доступна ему — «автоматическое письмо», коллективные медиумические сеансы и т. п. — не удовлетворяла ни его научно–теоретических, ни религиозных, ни философских аппетитов. Неоплатоническая же теургия в своей главной для Соловьева — практической части — была недоступна для изучения.

Продолжая поиски реальных мифологических остатков «первобытного язычества» (именно так он обозначил свой коренной интерес уже в первой своей статье), Соловьев увлекался и масонством, и средневековыми алхимиками, и сектантами… Но в результате остановился на каббале, которую начал чрезвычайно глубоко исследовать к концу жизни, обратившись к истокам иудаизма и даже начав изучать древнееврейский язык /Об этих увлечениях Соловьева см. в главе «Каббалистическая София»/.

Магия и теургия рассматривались Соловьевым довольно подробно в «Философских началах цельного знания», произведении, представлявшем собой теоретическую обработку спиритической рукописи «София», неопубликованной при жизни философа. В «Философских началах…» он составил целую таблицу, в которой показал соотнесенность основных форм (сфер) человеческого организма, из которых первое место принадлежит сфере творчества. В сфере творчества главное место принадлежит мистике, как «настоящему верховному началу всей жизни общечеловеческого организма», поскольку она определяет непосредственную связь с божественной жизнью. Мистика в совокупности с изящным и техническим художеством образует одно мистическое творчество или теургию /Соловьев, т. 2, с. 156 (94)/. На последующих этапах мирового исторического процесса, по мысли юного Соловьева, изящное искусство и техническое художество выделяются из мистической сферы и начинают служить высшей цели сознательно и свободно. Поэтому наступает этап нового органического единства мистики, искусства и техники, которое Соловьев называет «свободной теургией» или «цельным творчеством» /Там же, с. 174/.

По Соловьеву, цель человеческого существования состоит в том, чтобы образовать всецелую человеческую организацию в форме цельного творчества или свободной теургии, цельного знания или свободной теософии и цельного общества, или свободной теократии /Там же, с. 177/

Соловьев не скрывает преемственности своей «свободной теургии» от теургии классической — неоплатонической. Но он подчеркивает отличие современной теургии, которую стремится теоретически осмыслить и явно найти возможность применить ее на практике.

В «Критике отвлеченных начал» он пояснял значение своего термина «свободная теургия»: «Если всякий действительный предмет, для нас существующий, представляет, как мы знаем, некоторую организацию фактических элементов, обусловленную некоторым частным актом естественного творчества, то организация всей нашей действительности есть задача творчества универсального, предмет великого искусства — реализации человеком божественного начала во всей эмпирической, природной действительности, осуществление человеком божественных сил в самом реальном бытии природы — свободная теургия» /Там же, т. 1, с. 743/.

Фундаментальными основами соловьевского учения о теургии являются его онтология и антропология, квинтессенцией которых стала его софиология.

Вл. Соловьев осмыслил теургию как древнее «субстанциальное единство творчества, поглощенного мистикой», суть которого состояла в единении земного и небесного начал в сакральном творчестве. Он особо выделил современный этап теургии, который обозначил как «свободная теургия» или «цельное творчество». Его сущность он усматривал в сознательном мистическом «общении с высшим миром путем внутренней творческой деятельности», которая основывалась на внутреннем же органическом единстве основных составляющих творчества: мистики, «изящного искусства» и «технического художества».

По мысли Вл. Соловьева, искусство будущего должно вступить в новую свободную связь с религией. В знаменитой первой речи в память Достоевского он утверждал: «Художники и поэты опять должны стать жрецами и пророками, но уже в другом, еще более важном и возвышенном смысле: не только религиозная идея будет владеть ими, но и они сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными воплощениями» /Соловьев, с. 231 (97)/.

В «Критике отвлеченных начал» он писал: «Задача искусства в полноте своей, как свободной теургии, состоит, по моему определению, в том, чтобы пересоздать существующую действительность, на место данных внешних отношений между божественным, человеческим и природным элементами установить в общем и в частностях, во всем и каждом, внутренние, органические отношения этих трех начал» /Соловьев, т. 1, с. 744 (94)/.

Таким образом, в психургии Соловьева должен был действовать маг–спирит, а в свободной теургии — мистик–художник. Психургия была ограничена природными способностями, обстоятельствами и т. д., при которых свободное творчество спирита невозможно. Свободная теургия — основанная на вдохновении, ничем, кроме высшей божественной воли, не ограниченная человеческая деятельность по полному пересозданию действительности в художественных формах и по законам красоты.