Постепенное отчуждение между Римом и Константинополем коренилось во множестве различных исторических, культурных и даже богословских вопросов. Некоторые из них представляются в наше время пустыми, другие же носят очень серьезный характер, особенно богословские споры, связанные с добавлением в Символ веры слов filioque. Но ту причину, по которой различия – значительные или менее важные – привели к расколу, следует видеть в экклезиологии. Восток и Запад утеряли способы разрешения разделявших их затруднений. На Востоке для разрешения вопросов, неизбежно встающих во взаимоотношениях поместных Церквей, не было другого способа, кроме соборности. На Западе же существовала альтернатива: послушание «кафедре Петра» и общение с ней.

В течение всего первого тысячелетия христианской истории в каждом отдельном конфликте соборность в конце концов все же торжествовала, несмотря на медленное, но четкое появление «петровой» теории римского первенства... Однако позиция компромисса, которую занимали папы раннего периода, стала неприемлемой для «реформированного» папства XI века. В этом свете инцидент 1054 г., который нельзя рассматривать как фактическую дату раскола, был тем не менее характерным для положения, делавшего церковное единство недостижимым. Критерии этого единства были явно различными.

Все многочисленные попытки объединения, предпринятые позже, в частности в XIII, XIV и XV веках, избегали прямого и беспристрастного обсуждения экклезиологического различия. Это в особенности относится к той единственной попытке воссоединения, которая наиболее приблизилась к успеху, – Ферраро- Флорентийскому собору (1438–1439). Несмотря на то, что принятая процедура первоначально находилась в соответствии с восточным порядком – собор, а не просто признание папской власти, – результаты оказались таковы, что единственным практическим выходом было подавление антипапской оппозиции «соборян» на Западе. На деле никакого обсуждения проблемы власти не было, и восточные представители как будто даже не знали о тех отчаянных спорах об авторитете в Церкви, которые происходили в это время в Западной Европе61.

После падения Константинополя (1453) истории Рима и Константинополя расходятся. Ясно, однако, особенно после второго Ватиканского собора, что диалог между римо-католичеством и православием сосредоточен на вопросе церковного авторитета и соборности. Тот же вопрос стоял во взаимоотношениях между Римом и Константинополем в средние века. Если православные ясно признают соборные постановления единственной основой первенства Константинополя, определяющей действительность его власти, то могут ли они когда- либо признавать их решающими и в определении первенства римского? Какого рода соборность совместима с «харизматической» претензией на петрово апостольство, которая для многих западных христиан создала укромную пристань вероучительной безопасности, для многих же других оказалась духовным камнем преткновения?