Система «пентархии» патриархов, признанная de facto на Востоке в V веке прежде включения ее в юридические и канонические тексты в VI и VII столетиях, была основана на понимании знаменитого 6-го правила Никейскою собора (325). Ссылаясь на «древние обычаи» (άρχαῖαἕθη), этот канон даровал «прерогативы» (πρεσδεία) Церквам Александрии и Антиохии, указывая на Рим как на прецедент и образец (ἐπειδὴ καὶ τῷ ἐνῬώμῃἐπισκόπῳτοῦτο συνηθέ ἐστίν)2. На Востоке «прерогативы» этих трех Церквей понимались как признание социального, экономического и политического значения трех городов. Когда Константинополь сделался «новым Римом», было совершенно естественно признать также и его новое значение. Поэтому в 381 г. было постановлено, что «епископ Константинополя должен иметь преимущества чести (τὰ πρεσβείατῆς τιμῆς) после епископа Рима, потому что город этот есть новый Рим»3. В 451 г. Халкидонский собор одобрил это постановление, еще яснее выразив господствовавший на Востоке взгляд, что «Отцы справедливо даровали привилегии престолу древнего Рима» (то есть они восходят к временам апостольским). Он также превратил бывшие ранее лишь почетными прерогативы Константинополя в каноническую власть внутри четко определенных территорий – имперских епархий Понта, Асии и Фракии, оправдывая новые «патриаршие» права столичного епископа тем, что «город (Константинополь) почтен присутствием императора и сената» так же, как и Рим4. Таким образом, политическая или просто социально-прагматическая мотивация возвышения Константинополя ясна. В глазах людей Востока она ни в каком смысле не противоречила 6-му правилу Никейского собора, которое также толковалось прагматически. Представлялось совершенно естественным, что «новый Рим» должен обладать одинаковыми привилегиями с «древним», присоединяясь таким образом к «привилегированным» кафедрам, предстоятели которых скоро получили титул патриархов. К ним вскоре был добавлен Иерусалим, как великий центр паломничеств5.

Но в Риме логика была иная. Так называемый Decretum Gelasianum, документ неясного происхождения, составленный из различных частей и отражавший господствовавшие в папских кругах взгляды, провозглашал: «Святая Римская Церковь поставлена во главу других Церквей не каким-либо собором, но получила свое первенство из слов самого Господа и Спасителя: “Ты ecи Петр, и на сем камени созижду Церковь Мою...”». Decretum также по-своему интерпретирует 6-е правило Никейского собора: все три Церкви, «привилегии» которых признаны этим правилом, – Александрийская, Римская, Антиохийская – являются кафедрами Петра: Петр умер в Риме, но проповедовал также в Антиохии, а ученик его, святой Марк, основал Церковь в Александрии. Именно этой интерпретации, несмотря на ее искусственность, в течение столетий будут придерживаться в Риме свт. Лев Великий (440–461) так же, как и великие папы средневековья. Но разве основание Александрийской Церкви учеником Петра достаточно, чтобы оправдать ее «привилегии» выше привилегий Церкви Антиохийской? И разве смерть Петра в Риме является экклезиологически более важным фактором, чем смерть Самого Иисуса в Иерусалиме?

Как бы то ни было, эти два различные толования 6-го Никейского правила указывают на самую суть вопросов, возникавших в отношениях между Римом и Константинополем, Западом и Востоком, тех вопросов, которые позже приведут к расколу. Из современных историков Ф. Дворник наиболее ясно определил разницу между «апостольским» принципом в оправдание власти не только Рима, но и других Церквей, и повсеместно принятым на Востоке принципом «приспособления», утверждающим «привилегии» Церквей, не на апостольском их основании, а на исторических реальностях. Некоторые из Церквей могут ссылаться на «древние обычаи» в пользу каких-либо конкретных прав, но такие ссылки должны формально подтверждаться соборами6. Ведь Церкви, исторически основанные апостолами, были на Востоке повсюду (Эфес, Фессалоники и многие другие, не говоря уже о Иерусалиме), но факт основания апостолом сам по себе никогда не был достаточен для оправдания первенства. Нет сомнения в том, что Александрия и Константинополь стали могущественными патриаршими центрами не на основании «апостоличности», а из-за своего фактического социального, культурного и политического значения7.

Однако существование этих двух взаимно противоположных экклезиологических принципов в течение многих столетий не мешало общению и сохранению церковного единства между Востоком и Западом. Римское убеждение в том, что основание Петром есть реальная и решающая основа римского авторитета, несомненно, очень древнее. Нравственный и вероисповедный авторитет Римской Церкви как свидетельницы апостольского предания, восходящего к Петру и Павлу, отмечается уже свт. Иринеем во II веке8. Подобные упоминания в древних документах превращаются римскими епископами IV и V столетий в последовательные требования. Наиболее четко они выражены у свт. Льва Великого. В его глазах св. Петр, которого Господь «сделал князем всей Церкви»9, имеет преемника, епископа Рима, занимающего «кафедру Петра»10. Его реакция на принятие Халкидонским собором 28-го правила показывает, что папа понимал точку зрения тех, кто считал первенство Рима – как и новое первенство Константинополя – связанным с присутствием императора, и эту точку зрения он решительно отвергал. Действительно, в его время резиденция западных императоров была перенесена в Равенну: императоры покинули древнюю столицу. Однако, как считает свт. Лев, «благословенный Петр, сохраняя полученную им твердость камня, не оставляет управления вверенной ему Церкви»11.

Характерно, что для описания роли папы свт. Лев прибегает к термину principatus – титулу, обычно принятому только для императоров (поскольку для него Петр есть тоже princeps, «князь»), вместо более древнего и общепринятого термина primatus, для указания на церковное первенство12. Святой Лев, очевидно, совершенно не помышлял о восприятии прерогатив императорской власти и был бы очень удивлен, если бы узнал, в каком смысле слова его будут употребляться в позднейшие века для оправдания папской власти. Он лишь оказался в начале того процесса, в результате которого личность и престиж римского епископа постепенно приобретут «императорское» измерение. Ведь на христианском Западе, завоеванном осевшими там варварами, империя номинально просуществует только до 476 г. Власть же законных наследников кесарей, проживающих отныне в Константинополе, никогда не будет более чем символической. Папы заполнили собой политический и культурный вакуум. Поэтому так многозначительна та разница, что существовала между Востоком и Римом относительно первенства двух Римов: она ясно заметна при сравнении Decretum Gelasianum, с одной стороны, а с другой – 3-го правила I Константинопольского собора и 28-го правила собора Халкидонского. Этот подспудно тлевший конфликт всегда служил фоном для многочисленных частных конфликтов между Константинополем и Римом, к примеру, «Акакиевского раскола». Как же удавалось избегать открытого конфликта? По-видимому, через совмещение каждой стороной политического реализма, определенной идеологической умеренности, а также некоторого недоразумения.

Политический реализм явственно видим у папы Льва. Он сознавал и вполне признавал «имперскую» мощь Константинополя. В одной проповеди, повторяя взгляд Евсевия Кесарийского, он восклицает:

«Божественное провидение создало Римскую империю, которая распространилась до столь далеких пределов, что все расы повсюду стали близкими соседями. Ибо для Божественного замысла было особенно полезно, чтобы многие царства были связаны вместе под единым управлением и у всемирной проповеди был быстрый доступ ко всем народам, над которыми царствовала бы власть единого государства»13.

Феодосию II он пишет, что императорская душа «не только императорская, но и священническая»14, а Маркиану желает «кроме императорской короны также священническую пальмовую ветвь»15. Поэтому ему было трудно противиться логике 28-го Халкидонского правила, и если он решился ему противостать, то только прибегая к таким аргументам, которые, как он знал, будут понятны на Востоке и которые требовали от него идеологической умеренности. Его аргументация опирается исключительно на букву 6-го Никейского правила: существуют не четыре и не пять, а три «привилегированные» Церкви, не более. «Никейский собор, – писал он Анатолию Константинопольскому, – был облечен Богом столь великой привилегией, что церковные постановления... не соответствующие его решениям, совершенно ложны и лишены авторитета»16. Святой Лев, без сомнения, внутренне (in pectore!) верил в свой собственный «петров» авторитет как римского епископа, но он также знал, что ссылка на Никейский собор будет иметь гораздо больший вес на Востоке, и потому предпочитал использовать аргументы, которые могли привести к согласию. Другими словами, ради церковного единства он занял позицию реалистичную, но не вполне последовательную17.

Столь же решающим было стремление к согласию и в Константинополе. Желание получить одобрение Римской Церкви для принятых восточными соборами вероучительных и дисциплинарных постановлений было искренним не столько из-за «апостоличности» Рима, сколько потому, что «римский» мир должен был оставаться единым. Считавшееся необходимым для выявления христианского универсализма церковное согласие должно было включать в себя и Рим, и Запад. Таким образом, протесты свт. Льва произвели действие. Двадцать восьмое правило не было включено в список канонов, опубликованный сразу после Собора. Оно появляется вновь только в VI веке18, когда можно было не обращать внимания на папские протесты, так как в Италии при Юстиниане уже был установлен византийский порядок. Правило это входит даже в латинский список, известный под названием Prisca.

Византийский епископат бывал также часто готов признать «петрово» достоинство за римским епископом. Это делалось ради согласия, но часто с непониманием всей серьезности римских требований. Для этих епископов усвоение «апостоличности» не имело большого действительного веса, поскольку на Востоке было бесчисленное множество «апостольских» кафедр, а словесное признание связи Рима с Петром не представляло в их глазах серьезных и реальных последствий. В некоторых случаях согласие с Западом навязывалось им императорами. Так, в 518 г., когда Юстин и его племянник Юстиниан восстанавливали общение с Римом после «Акакиевского раскола» (несомненно, с учетом близкого завоевания византийцами Италии у остготов), от византийских епископов была потребована подпись под libellus с обещанием «следовать во всем апостольскому престолу... в котором сохраняется всецелая и истинная сила христианской религии»19. Однако подпись, данная Иоанном Константинопольским, сформулирована особо. Она помогает нам понять взаимоотношения между двумя «Римами». «Я заявляю, – писал он, – что кафедра апостола Петра и кафедра этого императорского города одна и та же»20. Ясно подразумевается, что может быть только один Рим и одна Римская империя и что политический престиж и апостольство так же нераздельны. Если считать римского епископа преемником Петра, то это же нужно сказать и о епископе Константинополя. В средневековый период эту логику применяли к интерпретации так называемого Donatio Constantini21, который будет пониматься как относящийся не только к римскому епископу, но также и к патриарху «нового Рима». В частности, патриарх Михаил Керулларий считал себя преемником римского папы, и канонист Феодор Вальсамон резко критикует его за эти претензии22.

Итак, возвышение «нового Рима» не обязательно понималось как вызов престижу «древнего Рима», поскольку в Константинополе видели в нем «близнеца», а не конкурента.

Ясно, однако, что умеренность и приспособление друг к другу двух пониманий первенства («апостольские» претензии Рима и имперский критерий, служивший оправданием положения Константинополя) не могли разрешить саму экклезиологическую дилемму как таковую. Дальнейшее развитие идей, особенно на Западе, делало это приспособление все более и более трудным.