Недавно я с удивлением заметила, что стала разделять свои статейки на что‑то вроде главок — 1, 2, 3… Надеюсь, что причина — не в том, что я, сверху вниз, пасу народы. Во всяком случае, мне кажется, что довело до этого стремление к ушам. Что ни скажи — спасибо, если поступят просто наоборот. Обобщая, приведу притчу. Как‑то Владимир Андреевич Успенский слушал–слушал рассуждения о том, кто — "за Улицкую", кто — "за Малецкого"(http://magazines. russ. ru/novyi_mi/2007/5/ma15. html), и внес поправку: нет, не так;"кто противУлицкой"и"кто против Малецкого".

Эту глухую стену партийности я и пытаюсь раскрошить своими уточнениями. Почти никогда ничего не выходит. Однако попробую еще раз, причем именно об упомянутых писателях. Сравнительно невольный каламбур названия огорчает и меня, но как‑то уж так подумала.

1.

Роман о Даниэле Штайне ответил на такую сильную потребность, что примерно год его даже толком не ругали. Коту ясно, что Л. Е. подставилась, как только могла. Стараясь объяснить и показать, насколько важна ОРТОПРАКСИЯ, она самым простодушным образом устраняет знакомый перекос в сторону жестокой ортодоксии. Заметить и обличить догматические ошибки так легко, что я, например, в самом начале написала очень маленькую статейку и назвала ее"На минном поле". Однако я ошиблась. Если кто что и заметил, он это скрыл. Книга оказалась поразительно нужной, минимум — по двум причинам. Сперва попытаюсь рассказать о той, которая мне кажется хорошей.

Опять прибегнем к притче. Когда‑то, в 70–х, была выставка византийской мозаики — такие репродукции вроде плакатов. Мы отправились туда с недавно крестившейся барышней. Она походила, посмотрела и воскликнула:"Жизни нет от этих Пантократоров!"

Ее беспощадность ликов огорчила. Многих она, что хуже, радовала. Помню, я рассказывала приятелю, что литовские священники строго постукивают по стенке конфессионала, когда кающийся слишком долго говорит. Он подпрыгнул от восторга. Во второй половине 60–х сложилось маленькое сообщество, человек пять, просто упивавшиеся жестокостью исторических конфессий — кто каких, только бы не милость. Ее ошибочно связывали с советским гуманизмом, хотя где его нашли, я не знаю.

Помню я и то, как Аверинцев шел по тогдашней улице Горького и причитал:"Ну как убедить NN, что милосердие не противопоказано христианству?"Убедить не удалось; скажем, этот самый NN объяснял, что казнить Чаушеску лучше, чем дать приют Норьеге и Хоннекеру (заметьте, не"одобрить"их, а дать приют, да еще в церкви). Когда собеседник не согласился, NN прибавил: "Знаете, мы иначе относимся к смерти". — "К своей!" — завопили мы, но тщетно.

Если этих притч недостаточно, стена стоит, как стояла, и дальше читать не стоит. Смысл их такой: люди устали выворачивать себя, примиряясь с тем, что Бог беспощаден, а мы должны Ему в этом подражать. И правда, можно ли, при мало–мальски живой душе, долго выдерживать что‑то прямо противоположное истине?

Соответственно, читать о милостивом и сострадательном христианине — очень большая радость. Действительно, глоток воды или воздуха. Удивительно ли, что такого пастыря считают"камнем", который ложится во главу угла?

2.

Как известно, у зла нет"бытийственного статуса". Само оно есть, но — вроде дыры на экране, когда загорелась пленка. Любая гадость — искажение чего‑то хорошего. Настойчивые напоминания о беспощадности Бога — крайне искаженное сообщение о том, что он ясно видит и пылко ненавидит грех. Слова вроде"ненависть к греху и любовь к грешнику"пропитали аткой фальшью, что их и вспоминать неприятно, но ничего не попишешь — это правда.

Если трудно заметить что‑то в Евангелии, посмотрим на отца Брауна. Зло он обличает прямо и резко, а людей почти всегда просто уводит от возмездия, заменяя его попыткой пробить уши самым мирным, необидным образом, обычно беседой. Выйдет, как с Фламбо, — прекрасно; не выйдет, как с Калоном ("Око Аполлона") - ужасно, однако других возможностей нет. Ни привычной теперь аномии ("ах, все едино, все правы!.."), ни беспощадности фарисеев с каменьями Спаситель не допускает. Получается примерно так: сперва Он предупреждает, обращаясь и ко всем, и к каждому; потом — жалеет и лечит нас, уже только по отдельности.

Когда примерно в начале 70–х в Церковь пошли те, кто считал себя интеллигентами, они, как и все люди падшего мира, легко попали под "закон готтентота". Пишу"они", а не"я"только потому, что меня ввели в Церковь очень рано добрые и мудрые женщины. Вместе со сведеньем"есть Бог"я получила странную систему ценностей, где суровы — к себе, милостивы к другим,"нежного слабей жестокий", и тому подобное. Здесь речь идет не о том, хорошо ли я этому следовала, — конечно, плохо; но я знала, что так говорит Бог.

Неофит 70–х не всегда это знал. Главный закон падшего мира быстро облегчал задачу: к другим — беспощадность, к себе — вседозволенность. Конечно, выражалось это на практике, в той самой"…праксии". Ортодоксия не очень страдала; орудовать цитатами нетрудно, тем более — ругать"неправильных". Но сейчас не стоит описывать способы удобных подмен, их и так описывают со времени пророков. Сказать я хочу о другом, более частном: книга о Даниэле Штайне оказалась чем‑то вроде индульгенции для особой, очень мучительной, очень отталкивающей подмены. Писать о ней и больно, и стыдно. Примерно она сводится к тому, что мы всерьез считаем себя"хорошими христианами", даже элитой какой‑то, прости, Господи. Изнутри этого не увидишь, извне — только послушайте"врагов"… Да, мы вводим в соблазн, и дело — не в наших социальных взглядах (скажем, в либерализме), а в самом простом самодовольстве, самохвальстве, из‑за которого Христос сравнил фарисеев с лицемерами или (у Аверинцева) с лицедеями. Любой человек, ищущий правды, но смотрящий на нас со стороны, немедленно это замечает, и слава Богу.

Мне кажется, трогательный и милостивый рассказ о Божьем человеке становится камнем соблазна именно поэтому. Ну выбросим беседу с Папой или фразы о Непорочном Зачатии,"символ веры" — раздражение останется. Наверное, многие устали не только от хищных пантократоров, но и от смутного омута, где нет греха, нет вины, нет покаяния и искупления. Можно сравнить эти виды зла со Сциллой и Харибдой. Мы больше измучены первым, но те, кто намного моложе, достаточно хлебнули и второго. Да что там, зло распада есть всегда, при сколь угодно беспощадном режиме. (В церковной жизни его обычно меньше, но сейчас — хватает, особенно среди"интеллигенции"и богемы.)

Если это верно и раздражает именно дух наших самоуспокоенных тусовок, я ничего сказать не могу. Да, мир — такой, и мы, в основном, такие. Да, и Бог, и Даниил, все равно щадят нас и любят, но восхищаться самим этим духом, честное слово, не надо.

3.

Надеюсь, эти попытки пройти между Сциллой и Харибдой, по царскому пути, никому не причинят боли. Наверное, надеюсь я зря. Все‑таки получается, что я, как Коржавин у Довлатова, обидела сразу полгорода. Может быть, как‑то смягчит дело то, что именно"полгорода", а не отдельных людей, с их страданиями, беззащитностью и одиночеством".