Журнал"Новая Европа", 1995 г., №7. С. 120–121.

О книге: Грэм Грин. Сила и Слава. Пер. с англ. протоиерея Александра Меня. М., Путь, 1995. 236 с.

Вышел роман Грэма Грина в переводе отца Александра. Выходил он и раньше, в переводе Натальи Альбертовны Волжиной. Сделаны оба перевода очнь давно и почти одновременно (у отца Александра, по–видимому, чуть раньше), а потом, как всегда с Грэмом Грином, пошли приключения, которые могут быть и чудесами. Перевод Волжиной начисто потерялся — и неожиданно нашелся. Перевод батюшки жил странной самиздатской жизнью.

Заметим, что самиздатский перевод похож на средневековый. Прежде всего он по ходу времени видоизменялся, иногда — самым диким образом, не говоря уже об опечатках. (Особенно отцу Александру нравилось"нищенство"вместо"ницшеанство".) В переводе о. Александра к гриновскому роману прибавляется голос его собственный; интонация передает даже улыбку.

Отец Александр себя переводчиком не считал. Не считал он себя и писателем, ма-

\\121\\

ло того — философом, богословом, библеистом. Я не знаю, с каким бы определением он согласился, очень уж не любил он не высокопарности, ни ярлыков, но все‑таки скажем, что был он миссионером, проповедником, пастырем. Конечно, одаренность просто била из него, склад ее — охарактеризовать трудно. Если бы ленинцы, среди прочего, не обесценили слово"живой". оно бы подошло тут как нельзя лучше. И даже отослало бы к словам из Писания:"Жив Бог и жива душа твоя".

Отец легко писал, легко усваивал науки, но и легко к ним относился. Сравним его с обычным писателем или ученым и сразу увидим: у него, в отличие от них, нет кумиров, не говоря уже о то, что он ни в малейшей мере не творит кумира из самого себя. Трудно передать, как редко это бывает. То, что нужно проповеднику, он брал отовсюду с какой‑то немыслимой живостью. Библеист ли он? Настолько, насколько требовала миссия. Философ? То же самое. Писатель? Вспомним, как охотно и благодарно принимал он любую поравку. Перевод его, кажется, не правили, а он бы с правкой согласился, хотя считал, что тот, кто любит кота, узнает его и в мешке.

Конечно, перевод Волжиной лучше, тут и говорить не о чем, однако новое издание — это свидетельство, документ. Так передал отец Александр дерзкий роман Грина, который испугал даже Пия XII. Казалось бы, жизнь нашего отца и жизнь безымянного патера — похожи: оба исповедуют Христа в безбожной стране, оба — за это убиты. Конечно, они — мученики в полном смысле слова, свидетели. Но патер (как обычно у Грина) живет в мире максимально похожем на ад. Отец Александр видел мир преображенным. Помню, как в 1975 году в маленьком новодеревенском домике, когда я пожаловалась ему, что уже совсем нет сил, дышать нечем, он показал в окно на дерево и птиц. И на кошку.

Конечно, и соблазны у гриновского героя иные: отец Александр был неправдоподобно добродетелен, но опять же дело не в этом. Христианин неприятен миру по одной из двух причин — из‑за того, что он верен Христу (это для мира неудобно) или из‑за того, что неверен (и здесь мир прав). Гриновский герой неприятен по обеим причинам, хотя грехи его — того человеческого свойства, которые другой замечательный священник назвал"грехам Петра", это — жалкие слабости. О. Александр мог быть неприятен миру по первой причине — из‑за неповрежденной силы.

[При моей слабой памяти, мне все‑таки помнится, что перевод о. А. делался в тесном сотрудничестве с Зоей Аф. Масленниковой; другое дело, пошло ли это тексту на пользу; я перепечатывал какие‑то варианты перевода и, помнится, был в некотором шоке от проскочившей безграмотности — "джентельмен", например. Я был молодой и поправлял, а З. А. требовала, чтобы я ничего не поправлял, и теперь я согласен с ней — не в смысле, конечно, что нужно писать"джентельмен". Кстати, хорошее может быть слово:"лжентльмен". Джентльмен, который лжет. — Яков Кротов, 23.2.2003]