На пятом году войны мы не только верим в победу; мы уже видим явственно ее очертания. Но чем ближе победа, тем сумеречнее становятся перспективы мира. Все страшнее за Европу: сможет ли она, покончив с одним фашистским гнездом в своем центре, наладить основы общей политической, хозяйственной и культурной жизни? Если это не удастся, Европа будет ввергнута в кровавый хаос, из которого не видно выхода. Тогда все миллионы жертв этой войны были напрасны.

Но мы знаем, кто будет виноват в таком исходе. Мы знаем, как называется та сила, которая сейчас подрывает и разлагает все усилия государственных людей, направленные к организации мира. Это та самая сила, которая вызвала эту войн), которая создала самый фашизм, сделавший ее возможной. Эта сила, самая могучая из социальных двигателей нашего времени, называется национализмом.

Острый национализм, как ядовитое наследие первой войны, сперва разложил духовно и политически один из великих народов Европы, который еще недавно был средоточием ее гуманизма. В короткое время он уничтожил все нравственные, все человеческие сдержки — на сторонний взгляд, все, накопленное за два тысячелетия христианской цивилизации, — превратил народ в организованное стадо зверей–роботов и бросил его на завоевание мира. Покушение, по счастью, не удалось. Но в борьбе с насильником законный патриотизм порабощенных народов, защищающих свою родную землю, сам становится опасностью, заражаясь жестокостью, узостью, слепотой врага. Это старая история. Ведь и корни немецкого национализма восходят к освободительным войнам против Наполеона. И русский, духовно мертвящий национализм Николаевской эпохи был ничем иным, как окостенением пламенного патриотизма Отечественной войны. Но эта «старая история» становится сейчас по–новому, по–небывалому трагичной. Четыре года тому назад всем было ясно, что спасение родины — всех родин — невозможно без отказа от ее суверенитета. Современный мир может жить только в сверхнациональных формах политических объединений. Но на пути этих объединений стоят национальные претензии, самолюбия, ненависти народов, необычайно раздутые самой войной. За время войны они как будто забыли то, что было ясно для них в первые месяцы смертельной опасности. Освобождение родины заслонило задачу построения нового великого Отечества, без которого само существование родины невозможно. Так движущие силы этой войны вступают в противоречие с единственно законными целями ее, т. е. целями мира.

Тридцать лет тому назад «Интернационал» был для одних «музыкой будущего», для других отвратительной гримасой механической цивилизации. Сейчас нечто, ему соответствующее, Великое Отечество, стало жизненным, неотложным делом сегодняшнего дня. В ту войну некоторую правду узрели те социалисты, которые в кровавой борьбе и опасности открыли для себя впервые свою родину. Сейчас для них встает иная задача: интеграция родин в единое Отечество. Это не та задача, что ставил себе Ленин. Он разрушал родины — для того, чтобы его наследник слил их в общем рабстве Чингисхановой Империи. Мы же должны пожертвовать частью национального суверенитета, чтобы сохранить свободу нации; пожертвовать частью ее интересов, чтобы сохранить ее достоинство; пожертвовать ее мощью, чтобы сохранить ее лицо.

Эта борьба не безнадежна. Не все еще проиграно на фронте мира. В великих демократиях, поднявших меч, идет глухая борьба сил за цели мира. Оживающий призрак слепого национализма встречает энергичное противодействие. Борьба идет с переменным успехом, и пока еще рано судить, чья возьмет. Но это значит, что заранее спекулировать на поражении преступно. Преступно действовать так, как будто бы национализм уже победил по всему фронту; и нам ничего не остается, как приспособляться заранее к этой обстановке в интересах собственного национального дома.

Среди всех растущих и обостряющихся национализмов нашей эпохи особенно трагична судьба национализма русского. В его пользу говорит оборонительный и праведный характер войны, которую ведет Россия. Но это национализм не слабого, а сильного, который борется не только во имя своего освобождения, но уже сейчас требует порабощения других малых народов, стоящих на его дороге к мировому господству Оборонительные и завоевательные мотивы русской политики перемешаны неразрывно; в действительности русская агрессия даже предшествовала русской обороне.

Впрочем, таков всякий национализм — и праведный и преступный одновременно — как все чисто натуральное, не просветленное нравственным сознанием. В последнем взрыве русского национализма ужасно другое: резкость разрыва с недавним прошлым, измена той русской традиции, которая была величайшим достижением русской культуры.

Мы были воспитаны на сознании особого «всечеловеческого» характера этой культуры, говоря словами Достоевского. Думаю и теперь, что эта оценка была внушена ему не одним его безмерным национализмом. Во всяком случае, важно, что его национализм подсказал ему именно это, а не другое — напр [имер], славянофильское — определение русского человека. Это определение соответствует в целом облику классической русской литературы — от Пушкина до 30–х годов XX века. Нужно помнить, однако, что эта всечеловечность русской культуры XIX века не отражала вполне ни народного, ни государственного мироотношения. И народ и государство жили обычным, довольно грубым, хотя и не зверским, национальным сознанием, которое допускало и порабощение Польши и бытовой антисемитизм. Наша «всечеловечность» была светом среди тьмы, подобием чудесных русских усадеб среди окружающей нищеты и варварства. С другой стороны, не следует забывать, что «всечеловечность» русской интеллигенции зародилась в годы «молодой Европы», 30–е и 40–е годы, когда революционные национальные идеалы Франции, Италии, Польши, всего славянства сливались в шиллеровском идеале человечества и человечности. Молодая Европа погибла в революциях 48–го года. «Молодая Россия» сохранилась — на три поколения — быть может, благодаря оторванности русской интеллигенции от государства и народа. В ее всечеловечности было много анархизма и политической наивности. Но в слабости ее выростало ее величие, которое было истинным величием России. Быть может, будет время, когда исчезнет государство русское, и самый язык его угаснет. Но никогда, верим, не будет забыто русское слово. Пушкин и Толстой будут жить, как живуч Гомер и Эсхил… И тогда станет ясным, что Александры Невские и Петры, самое существование русского государства имело лишь один смысл: создание этой культуры, «вечного» слова России.

Увы, эта великая культура, уже подточенная декадентством, не выдержала испытания двух войн.

В первую войну национализм охватил широкие слои интеллигенции, хотя далеко не вся она поддалась искушению. Народ упивался тогда революционной сивухой, отшибавшей всякую память о родине. Вторая война нашла его, или его новую интеллигенцию, во власти совершенно примитивных, николаевских, националистических эмоций. В то же самое время почти вся эмиграция, видевшая вчера еще свое призвание в обороне заветов русской культуры, позорно пала ниц перед идолом народобожества. Там, в России, Кукольник занял место Толстого, Давыдов — Лермонтова, в русском истолковании войны. Впрочем, и это неточно: все слышнее доносится топот татарских коней на мниморусском Куликовом поле. Чингисхан все явственнее вступает в центр русской истории. Здесь же, за рубежом, вчерашние рыцари свободы готовы приветствовать рождение Евразийской кнуто–монгольской империи.

Сравнение с Германией напрашивается само собой. И здесь и там в прошлом длительная традиция космополитического гуманизма. беззаботного на счет национальных интересов, которые блюла монархическая государственность. И здесь и там национальное сознание рождается в освободительных войнах, искушаясь соблазнительной близостью свободы и силы. И здесь и там чистому политическому империализму предшествовало долгое высиживание его в философской и религиозной скорлупе. Кстати сказать, и философские предпосылки немецкого идеализма и русского славянофильства почти одни и те же (Шеллинг–Гегель). И там и здесь обретение отечества приходит с большим опозданием против старых национальных государств Европы, и потому его рост отличается особой буйностью. Торопятся наверстать упущенное, и в новый националистический грех вносят психологию покаяния — перед столь долго забываемым отечеством. И, становясь уже самыми нетерпимыми и насильственными среди других народов, не перестают повторять: мы — немцы, русские — не ценим своего, любим чужое, позволяем всякому обижать себя.

В эту последнюю эпоху Европейского мелкодержавия, когда старые демократические народы, никогда не изменявшие национальному чувству, начинают ограничивать его притязания, хотят подчинить его сверхнациональному единству, там, в центре и на Востоке Европы, сложились две могущественных империи, которые сами изолировали себя от общества народов и поставили выше всего свою мощь.

Неужели пример Германии не является грозным предостережением и для России? Германия погибла, потом) что вооружила против себя все народы Европы. Даром убила она в себе свою честную немецкую душу, — власть над миром ей не достанется. Сейчас ее наследником, с теми же притязаниями, выступает Россия. Убийством русской души занималась не без успеха партия, вынесенная на гребне Революции. Сейчас она пытается переключить революционный динамизм и революционную «злость» (их любимое слово) на линию мировых завоеваний. Что же? Может быть, на время это удастся. Может быть, Сталин и станет господином Восточной и Средней Европы, осуществив то, что не удалось Гитлеру. Культура рабства и лжи расползается уже не на ⅙, а на ⅕ или ¼ мира. Но ¼ мира еще не весь мир. Дело свободы еще не проиграно с торжеством нового Чингисхана. Вряд ли в ближайшие годы ему удастся подчинить себе Север и Запад Европы: Скандинавские страны, Голландию, даже Швейцарию, где демократия всего сильнее, где она прочно укоренена в нравственном и религиозном сознании народов. И, наконец, вне Европейского континента остается англо–саксонский мир, пока еще хозяин всех океанов, экономический и военный потенциал которого больше Евразии.

С другой стороны, с каждым новым завоеванием структура России–Евразии становится все более неустойчивой. И сейчас великороссы в ней составляют не многим более половины населения. Многочисленные меньшинства примирялись, хотя и не без борьбы, с сожительством в СССР, когда он вместе с политической тиранией нес им культурное возрождение, холил и пестовал их юные национальные самосознания. Но и сейчас концентрационные лагери Союза заключают немало патриотов малых народов, мечтающих об освобождении. Эти народы могли бы найти условия и формы для общей жизни в Свободной Российской Федерации. Они терпели тиранию, пока она не была гнетом господствующей нации. Смогут ли они вытерпеть безмерно раздуваемый национализм великорусский, который заменяет постепенно былую сверхнациональную идеологию Союза?

Но вместе с победой новые народы совершенно иной культуры, воспитанные в традициях западной свободы или хотя бы вкусившие ее насильственно, включаются в рамки СССР. Уже сейчас, после краткой русской оккупации 1939—1941 гг., их ненависть к России, по всем сведениям, не уступает их ненависти к Германии. В лице их Россия приобретает миллионы врагов–патриотов, имеющих опыт партизанской и подпольной войны. Не означают ли все эти стратегические исправления границ, на самом деле, подлинного политического, а в конечном счете и военного ослабления России? Национализм, который сейчас спасает Россию, может оказаться источником ее гибели. День, когда Сталин или его преемник вздумает бросить свои полки против сил мировой демократии, может быть днем восстания всех порабощенных им народов. И дорого заплатит тогда Россия за злую мечту своих слепых вождей.

Предупреждать об этом — долг всех, кто любит истинную Россию, кому дорого ее вечное лицо. Сейчас еще не поздно остановиться. Преступные замыслы еще не воплотились в непоправимые акты, еще не выросли из стадий притязаний, интриг и подстрекательств к междуусобным войнам. Русские армии еще обороняют родину. Сейчас — в этой стадии войны — они никого не порабощают. Мир полон признательности перед Россией и готов вознаградить понесенные ею жертвы. Сейчас ей могла бы выпасть на долю завидная роль — освободительницы и устроительницы мира. Могла бы…

Но даже если ничто не сможет остановить рокового выбора, на нас здесь, на горсти свободных русских за рубежом, лежит большая ответственность. Мы не можем влиять на политику СССР, но мы, перед миром и перед будущим, можем выражать мысли и чаяния России. Мы не притязаем на представительство СССР. Может быть, наши мысли и настроения встретят там сейчас слабый отклик. Но когда история произносит свой суд над народом, она судит его в лице его немногих избранников. Несколько голосов спасают народ, как десять праведников могли бы спасти Содом. Так слово Герцена о Польше в 1863 году, которое стоило ему потери всего политического влияния, теперь является главным свидетельством зашиты в пользу подсудимой России. Так и нам, бессильным и последним, вместе со свободным словом доверены честь и достоинство России.