Среди вестей из освобожденного Парижа, то радостных, то печальных, дошло известие о смерти о. Сергия Булгакова. О. Сергий скончался 3 июля, не приходя в сознание в течение 37 дней после постигшего его удара. Эта потеря огорчит многих, не одних учеников и единомышленников покойного. Имя Сергия Булгакова принадлежит столько же русской Церкви, сколько русской культуре. Ни одна история русской мысли не пройдет мимо него. Это одна из великих вех на, может быть, не очень влиятельном, но очень значительном пути, которым шла часть русской интеллигенции. А. С. Хомяков и В. С. Соловьев — его великие предшественники. Сергий Булгаков может быть без ложного панегирического преувеличения назван в этой славной плеяде, как равный среди равных.

Сейчас мы хороним одного за другим последних могикан, бывших носителей великой русской культуры в предреволюционном поколении. В их лице мы провожаем наше прошлое. С Булгаковым уходит не одно прошлое, но и настоящее. Он умер 73 лет от роду; но годы не имели над ним никакой власти. Его мысль не знала ни минуты покоя. Он не переставал мыслить и писать до самого конца — умер, можно сказать, с пером в руках. Мы имели в Америке точные сведения, что он закончил и даже сдал в печать последний том своей богословской трилогии «Невеста Агнца». Этот том посвящен учению о Церкви и эсхатологии, т. е., в существенном, философии истории и культуры. Это те самые проблемы, которые волновали целое столетие русскую интеллигенцию. Когда–то С. Н. Булгаков, марксистский экономист, отдал им свою молодость; теперь священник о. Сергий приносит для разрешения их опыт Церкви и вдохновение своего неиссякаемого творчества.

Это сопоставление дает ключ к человеку и писателю. При всем бесспорном единстве его творческой личности, С. Н. Булгаков выражал себя в разных точках и в разных сферах идей. Различие здесь может показаться глубоким до несовместимости. Для поверхностного читателя есть не один, а, по крайней мере, три Булгакова, — говорящих совершенно разными языками: Булгаков — марксист, Булгаков — христианский идеалист и Булгаков — православный богослов. Теперь трудно думать о Булгакове как о профессоре политической экономии. Никто уже не читает его «Капитализм и земледелие» или его экономические статьи, собрание которых могло бы заполнить не один том. Но Булгаков — идеалист, кантианец, критик Маркса, христианский социалист — у многих в памяти. Книги, написанные им в этот период — от 1900 до 1917 гг., — «Два града», «Философия хозяйства», «Свет невечерний» в литературном отношении принадлежат к лучшему, что вышло из–под пера его. В них есть свежесть и трепет ищущей мысли, изящество формы, а в последней из названных особенный мистический воздух, чувство приоткрываемой тайны, подобное древним мистериям. И действительно, здесь философ–неоплатоник впервые посвящается в христианские таинства.

«Свет невечерний» стоит на грани. Вскоре после издания этой книги в 1917 году, в грохоте и буре революции, профессор Булгаков принимает священство и отдает свою жизнь на служение той Церкви, от алтаря которой он бежал молодым семинаристом. Тогда он ушел от господствующей, привилегированной Церкви. Теперь он возвращается к Церкви гонимой, мученической, в древнем учении которой он открыл вдохновляющую истину. В те страшные годы арест и смерть не раз угрожали ему в Крыму, где он нес свой крест рядового приходского священника. Его спасение и высылка за границу (он не уехал бы из России по доброй воле), кажутся почти чудом.

Людям, стоящим вдали от Церкви, возвращение в нее представляется почти всегда как поиски тихой пристани. В Церкви все твердо, нерушимо, все теоретические вопросы решены тысячелетия тому назад; нормы поведения предписаны законом. Этот взгляд является большим недоразумением. Несомненно, есть люди, которые приходят в Церковь в жажде покоя. Находят ли они его или нет — другой вопрос. На самом деле, если для верующего решены многие из вопросов, которые безнадежно мучат позитивиста, перед ним встает множество проблем, о которых последний не имеет понятия. Религиозная ответственность и целостная жизненная ориентировка сообщают остроту трагедии темам, которые со стороны могут представляться баловством или роскошью теоретической мысли.

О. Сергий Булгаков пришел в Церковь не для покоя, а для борьбы — во всяком случае, для творчества. Да, он смирял себя, он проходил долгий искус покаяния. Он не переставал слушать голос Церкви, идущий из ее предания, из ее живой литургии. Он сделал огромные усилия (может быть, напрасные), чтобы сломать свой прекрасный русский язык и научиться тем славянизмам, на которых привыкла говорить русская Церковь. Эта последняя операция — стилистически сомнительная — делает его богословские сочинения почти недоступными для людей, не привыкших к языку Филаретов и Иннокентиев. Ни Хомяков, ни Соловьев так не писали, но они и не носили рясы. Для о. Сергия полуславянский язык был символом его священства. Он соответствовал новому методу в богословии, проповедуемому им: методу литургическому, который ищет выражения церковного голоса больше в словах молитв, чем в догматических трактатах.

Но о. Сергий навсегда сохранил свое убеждение, что Церковь есть не консервативное, а творческое начало в мире, что предание есть «живое» и непрестанно развивающееся; что даже догматическое творчество ее не закончено с эпохи вселенских соборов, и что как раз ныне, в России, в нашу революционно–апокалиптическую эпоху настало время нового догматического пробуждения.

О. Сергий принимал без оговорок и сомнений все догматическое наследие Церкви. Догматы были для него не оковами, а крыльями собственной мысли, которая в них обретала свободу для творческого полета. Но он верил, что новая эпоха ставит перед церковным сознанием новые догматические вопросы, на пороге которых остановилась Византия. Главнейшая из этих догматических проблем: Святая София (тема, поставленная у нас Соловьевым), и учение о Св. Духе, мало разработанное в древности.

Материалом для решения этих вопросов для Булгакова служили творения мистических отцов греческой Церкви, обойденные в школьном богословии, литургическое наследие Византии и религиозная интуиция русского народа, раскрывающаяся во всей его исторической церковной и нецерковной культуре. Богословская система (или системы) о. Сергия представляют (вместе с о. Флоренским) первый опыт построения христианской догматики на чисто восточных основах. Это крайнее выражение богословского славянофильства.

Понятно, что на этом пути смелого богослова подстерегали большие опасности. Реакционные элементы в русской Церкви смотрели с подозрением на опыты новой «софиологии». Булгаков приобрел славу еретика. Его учение было осуждено как правым «Карловацким» направлением зарубежной Церкви, так и митрополитом Сергием в Москве.

Проблемы, поставленные о. Сергием Булгаковым, так глубоки, что не одно поколение русских христиан будет биться над их решением. Сам он все время работал над все новым выражением своих излюбленных идей. Нельзя не находить противоречий между тем, что он в разное время писал о России. Более того, метод «антиномий», принятый им, вводил противоречие в самое сердце мысли. Противоречия находятся на каждой странице. Но о. Сергий был убежден, что без противоречий нельзя говорить о непостижимом.

Менее всего образ о. Сергия исчерпывается качеством чистой мысли. О. Сергий был человеком вдохновения и «харизматиком» в древнехристианском смысле. Ему была особенно дорога ипостась Святого Духа (которому посвящена его последняя выпущенная книга), как источника всякого вдохновения и творчества. Он не переставал находить ключи этого вдохновения в природе и искусстве, как и в молитве и в таинстве. Для него не существовало ничего абсолютно мирского и профанного. В жизни и творчестве он остался романтиком. Океан, который он увидел на пути в Америку, волновал его, как некогда Пушкина и Байрона. Он сам в себе носил океан идей, эмоций, волнений. Может быть, он не достиг последней просветленной ясности и тишины. Но он не переставал гореть перед Богом, не свечой, а костром, в духе и силе ветхозаветного пророка. Дух Илии — огненосимого библейского Икара — почил на нем. Тишина и мир не были даны ему в здешней жизни. Будем верить, что он вкусил их за ее последней чертой.