Кажется иногда, что все мы видели, все пережили, что нас уже ничем не пронять. Постепенно сердце обрастает корой самосохранения и едва вздрагивает в ответ на новые ужасы войны. В частности, Гитлер и его армия приучили нас к тому, что всякие остатки человечности, сохранившиеся в прошлых войнах, теперь отброшены, затоптаны во имя новой, «тоталитарной» войны. И вот все же случилось нечто, от чего кровь стынет в жилах, охватывает ужас превыше всякого негодования, почти физическое чувство тошноты… Становится страшно за человека.

Известие это пришло под гром новых и радостных военных событий, среди союзнического наступления в Северной Африке, русского наступления на Волге. Волнующие отголоски этих побед отодвинули для многих в задний угол сознания смысл того страшного известия, о котором я пишу. Но никто не смеет забывать о нем. Это новое бремя, возложенное на нашу совесть, мы должны пронести до конца войны. Наше отношение к нему определяет и моральный исход войны, и моральную ценность созидаемого в ней мира.

Польское правительство в Лондоне опубликовало меморандум, согласно которому германские оккупационные власти получили приказ уничтожить к концу текущего 1942 года половину еврейского населения в Польше. Это истребление идет с самого начала войны. Голод и болезни в новом созданном гетто, массовая гибель в закрытых товарных поездах, индивидуальные расстрелы оказываются недостаточными. Нетерпение палачей изобрело новые наукообразные средства убийства, о которых мы до сих пор не слышали. Оказывается, существуют человеческие «бойни», где людей истребляют, как клопов, газами или другими способами. Оказывается, что таким образом убивают и детей. Более того, дети, женщины и старики становятся нервыми жертвами, поскольку взрослое мужское население еще используется как рабочая сила на фронте. Были случаи, когда детей вытаскивали из приютов и расстреливали из пулемета. Так пишет польское правительство.

Перед лицом таких неслыханных ужасов первое естественное движение — сомнение. Может быть, не все здесь правда, может быть, точные факты перемешаны со слухами, с творимыми легендами. Может быть — но это утешение слабое. Слишком хорошо вяжется новое со старым, известным. Уничтожение еврейства было всегда одной из целей нацизма. Вопрос был только в темпах и средствах убийства. Но когда начались отправки евреев из Франции на «Восток», не могло уже быть сомнения в целях немецких властей. Ведь не для того увозили евреев, чтобы кормить их немецким хлебом вместо французского. Ужасный смысл польских «заповедников» и гетто становился ясным. Гитлер еще стесняется прибегать к массовым убийствам в Западной Европе. Присутствие ли нейтральных свидетелей (Швейцария, Швеция), незримое ли моральное давление покоренных народов — надо было считаться и с Петэном![50]—но только на Западе нацизм еще носил культурную маску. Чем дальше на Восток, тем более свободным он чувствует себя от стеснения либеральных и христианских «предрассудков». Польша и Россия — идеальное поле для его биологических экспериментов.

Мы слишком часто злоупотребляем выражениями о небывалых в истории зверствах по поводу современных ужасов. Нет, в истории многое бывало, и специалисты слыхали. Бывали в истории войны с истреблением целых народов. Древний Восток, и не только Восток, знает массовые убийства всего населения городов, провинций и племен. Библейская книга «Эсфирь» сохранила легендарное воспоминание об одной из таких неудавшихся попыток истребления еврейского народа, «молодых и стариков, малых детей и женщин». Гитлер хочет осуществить то, что не удалось Аману[51].

Однако вот что говорит история. С конца «древнего» мира, за полторы тысячи лет средневековья и новой истории таких примеров не знала Европа. Ее история была ужасна, кровава. Мы знаем: XVIII и XIX века были лишь светлым промежутком. И все–таки, никто еще не пытался повторить опыт Амана… Мало ли гнали евреев в средние века? Их ненавидели, их боялись, рассказывали о них страшные легенды и подозревали в самых тяжких злодеяниях. Их запирали в гетто, насильственно крестили, разоряли, изгоняли из страны, убивали во время погромов. Но никому, даже Филиппу II[52], не приходила в голову такая простая, такая осуществимая мысль: убить всех евреев. Для этого не нужно было и особой техники, нужна была только абсолютная свобода от голоса совести, воспитанной в Европе тясячелетним христианством… Этой свободы или этого опустошения, этой полной нравственной оголенности человечество начало достигать, в лице своих революционных авангардов, лишь в наш технический, научный, экономически и биологически мыслящий век.

Сколько людей среди нас, слыша или читая про эти злодейства, готовы повторить древние слова: «Дочь Вавилона окаянная»… Пока еще немецкие дети защищены от участи их невинных еврейских братьев тонким щитом культурной совести. Есть еще, слава Богу; разница между сознанием тоталитарных и демократических стран. Признать ее не значит впадать в лицемерие или самообольщение. Но крепок ли щит? Долго ли удастся христианскому и культурному меньшинству сдерживать такие естественные, такие человечески–понятные, но смертельно опасные порывы мести?

Но отказ от мести не есть отказ от суда, от наказания. В такие дни, перед таким торжеством зла начинаешь понимать всю относительную, историческую оправданность карающего меча власти. «Не даром он носит меч. Он Божий сл\та, отмститель и воздаяние делающему злое»[53]. Этими словами часто злоупотребляли, власть сама так часто покрывала зло своим авторитетом, что мы разучились уважать ее меч. Нет власти чистой и безгрешной. Но если победит сейчас союз демократий, руководимых Англией и Америкой, то это будет торжеством относительно правой силы, и от победителей мир вправе потребовать справедливого суда. Простить? Но на такое прощение способна лишь святость, — для остальных прощение означало бы лишь равнодушие эгоизма, слишком короткую память. Если бы такие преступления оставались безнаказанными, они придавили бы нас, поработили бы наше воображение, отравили бы всю нашу жизнь. Люди потеряли бы веру в земное правосудие, а без такой веры никакой общественный союз стоять не может. Без такой веры каждый стал бы своим собственным мстителем, общество вернулось бы к анархии разбойничьих банд или к тупой, безнадежной покорности рабов.

Но, в ожидании грядущего суда, ужасно сознавать наше бессилие помешать злодеяниям, которые в этот момент совершаются и будут совершаться до самого конца — т. е. до военного поражения Германии. Никакие вопли, никакие жесты не остановят чудовищ в их черном деле. Не остановит даже мысль о каре. Столько уже совершено преступлений, что все равно, нет надежды на амнистию. Возврата к честной жизни нет, и убийца, в кровавом тумане, почти бесцельно, громоздит все новые трупы, увлекаемый темным роком. Лишь быстрое окончание войны, т. е. скорая победа, могла бы сократить ужасы этих дней. Хорошо, если бы об этом помнили те, кто привык мыслить войну в экономических категориях и в длительных проекциях времени. Человек не ждет, пока заводы заработают полным ходом. Человек умирает или превращается в зверя.