Эти две книги близки уже по формальным приметам. Их объединяет однотипность названий, строгая жанровая очерченность, заявленная одинаковыми подзаголовками, относительно малый в сравнении с другими составными частями «восьмикнижия» объем и время написания. Однако с еще большей очевидностью эти тексты сочетаются в пространстве смысла, где они представляют, если допускать математизированную семантику, две комплексно сопряженные точки. Как известно, в элементарной арифметике комплексных чисел сопряженными называются числа, точно совпадающие по действительным частям и различающиеся только противоположными знаками при мнимых частях, а потому они образуют пару, симметричную относительно действительной оси.

Два памятника античной мысли, привлекшие особое внимание А. Ф. Лосева, суть два относительно самостоятельных фрагмента из корпуса трудов Аристотеля и Плотина: так называемые побочные, тринадцатая (М) и четырнадцатая (Ν), книги «Метафизики», завершающие это сочинение, и трактат «О числах», который после классификации, выполненной Порфирием, является шестым в шестой, заключительной группе «Эннеад» («Девяток»). Числа, фигурирующие здесь, интересны своим несовпадением и даже, с точки зрения пифагорейской традиции, существенной противопоставленностью. В самом деле, трактат VI 6 выступает под знаком «совершенных» чисел 6 и 9 (вспомним признание Порфирия (Жизнь Плотина 24, И —13): «…я разделил пятьдесят четыре книги Плотина на шесть эннеад, радуясь совершенству числа шесть и тем более девятки»), числа же заключительной части «Метафизики»— 13 и 14 — по всем канонам «несовершенны», а число 13 еще и «несчастливо». Даже если такое числовое противостояние случайно, оно вполне соответствует очевидной противоположности Аристотелева и Плотинова сочинений по содержанию: как пишет А. Ф. Лосев, в «Метафизике» против «принципного функционирования чисел в вещах» нашлась критическая аргументация, имеющая «убийственный для пифагорейства и платонизма вид» (608), в трактате «О числах» отстаивается «ипостасийность» числа и доказывается, что «с отнятием умного числа соответствующая чувственная вещь потеряла бы свое осмысление и вообще перестала бы существовать» (780), Аристотель издевается над пифагорейством, Плотин поет славу Числу[584]. Но так бывает среди единомышленников. Две античные точки зрения на самом деле сопряжены в общих границах платонической традиции, их различие обусловлено только выделением различных сторон единого феномена «очисленности» бытия, разница между ними — продолжаем эксплуатировать образные возможности отношений комплексно сопряженных величин — лежит только в области мнения–доксы, представлена только «мнимой» составляющей. В «Критике…» отстаиваются мысли о том, что нападки Аристотеля на «идеальные числа» вовсе не означают, что сам критик не признавал существования идей (620), а «убийственные» аргументы против платонизма оборачиваются лишь укреплением последнего, потому «пифагореец и платоник так и скажут Аристотелю: да, правильно!» (609). В заключительном томе «Истории античной эстетики» А. Ф. Лосев вновь использует эту мысль и подчеркивает, что «общая система соотношения разных слоев бытия у Платона и Аристотеля одна и та же» и что только «постоянная дистинктивно–дескриптивная склонность Аристотеля» заставляет его предпочтительнее относиться «к частностям и ко всему единичному в сравнении с общими категориями и особенно с предельно–общими»[585]. Эта склонность «настолько была у Аристотеля сильна, что пифагорейские числовые конструкции он прямо высмеивал как нечто наивное и фантастическое», в чем был излишне категоричен, но и прогресс (с точки зрения платонизма) у Ста–гирита, как отмечает А. Ф. Лосев, «все–таки был, поскольку Аристотель умел мастерски характеризовать то, что он называл потенциальной природой числа и что мы теперь могли бы назвать осмысливающей и оформляющей природой числа. Аристотеля интересует порождающая роль чисел, которая у Платона, конечно, мыслится на втором плане в сравнении с вечной, предельно обобщенной и потому неподвижной природой чисел»[586]. Если теперь судить о взглядах Плотина, то для него, читаем у А, Ф. Лосева, «всякое число есть прежде всего субстанция, или, как он говорит, ипостась, а не просто только одно наше субъективное представление»[587], и потому в трактате «О числах» весь критический пафос направлен против неипостасийных теорий числа, «наивно–эмпирических» и «субъективно–психических» (735—741). Это, конечно, антиаристоте–лианская позиция, но она такова только относительно способа видения мира, только относительно аристотелевской гносеологии. Изучение же самого трактата VI.6, да еще вместе с комментариями к нему в «Диалектике…», показывает, что в области онтологии Плотин и Аристотель значительно ближе друг к другу, потому как «потенциально–порождающая» роль чисел, выявление которой нужно ставить в заслугу Аристотелю, вполне воспроизводится или, вернее, наново открывается в числовой философии Плотина. Здесь будет как нельзя кстати сжатая характеристика Плотиновых построений, которую А. Ф. Лосев дает все в том же томе «Истории античной эстетики»: у Плотина «ярко фиксируется и кристаллическая раздельность числа, и его континуальная текучесть, и его сущностный (а не практически–вещественный) характер, и, наконец, его чисто смысловая и в то же время творческая эманация, общность которой иерархически располагается, начиная от сверхинтеллектуальной полноты, проходя через интеллектуально построенную систему и космически–душевную самодвижность и кончая растворением и дохождением до нуля в чисто материальной области»[588]. Потенциальное бытие числа–абстракции Аристотеля смыкается со структурным, вовне изливающимся (эманатив–ным) бытием числа Плотина. Этому не нужно удивляться, если помнить, что неоплатонизм (Плотин — его ярчайший представитель) есть синтез платонизма и аристотелизма.

Собственную «Комплексную сопряженность» имеют и две фундаментальные античные идеи — главные темы двух рассматриваемых лосевских книг. Плотин и Аристотель — два гениальных преемника Платона — творчеством своим явили пример уникального разрабатывания противоположных сторон одного и того же учения. Обратимся к универсальной схеме, которую А. Ф. Лосев активно использует в «Критике…»: «Диалектика вся ведь стоит на одновременном принятии положений, что А есть А и А не есть А* (566). По Аристотелю, крайнему «формалисту», выходит, что всякое А есть только А и любое не–Л всегда остается самим собой (tertium поп datur!), отсюда раздробленность его философских текстов, потому здесь нехватка «союзов и предлогов»[589]и неизбежна «злостная краткость». Крайний же «диалектик» Плотин скорее эксплуатирует вторую часть «формулы диалектики» и, едва наметив некое Л, склонен тотчас обнаруживать его как не–Л, потому философские категории у него, по определению А. Ф. Лосева, «все время находятся в каком–то подвижном состоянии… в состоянии какой–то взаимной диффузии»[590]. Вот пределы, вот два полюса, между которыми бьется собственная мысль переводчика и комментатора древних текстов, и в этом духовном пространстве ему принадлежит особое место: он использует «формулу» диалектики во всей ее полноте и тем защищает платонизм от экстремистских выпадов известных платоников. Дополнив по живому рубящие констатации одного из них (Л есть Л) необходимыми диалектическими моментами (ибо одновременно Л есть не–Л) в «Критике…», укротив ускользающие категориальные взаимопереходы у другого (где непрестанно Л есть уже не–Л) строгими отграничениями и оформлениями (когда не обойтись без фиксации Л как Л) в «Диалектике…», он создает как бы единый текст, который можно было бы назвать «Защитой платонизма у Лосева».

Здесь, наконец, появляется возможность во всеоружии вернуться к тем двум числовым системам, о различии которых мы говорили вначале. Теперь уже нетрудно предположить, что речь пойдет о действительной их сопряженности. Основание для такого предположения — прямое соответствие современной (позитивистской) концепции числа и теории абстракции из «Метафизики» Аристотеля, с одной стороны, и связь представлений о «магических» (по Г. Вейлю) числах с пифагорейско–плато–новской традицией, окончательно оформленной у неоплатоников, и в первую очередь Плотином, — с другой. В самом деле, господствующая ныне числовая система — ее сфера применения простирается от загибания пальцев на руке до выполнения миллионов операций в секунду на электронных вычислительных машинах — совершенно по–аристотелевски бескачественна, основана на «голом» арифметическом счете монотонно следующих единиц и потому может быть названа (воспользуемся терминологией известных нам глав «Метафизики») системой «абсолютно счислимых чисел». Вторая числовая система, во всяком случае в явно артикулированной форме, имеет более специфическую и даже маргинальную область хождения. Она входит в арсенал современных исследователей архаического мышления и мифологических представлений древности, которым приходится изучать некие «числовые комплексы»[591], в ряду которых стоят «дружественные числа» пифагорейцев, «знаменитое число» 7, «несчастливое» 13, «число зверя» 666 и т. д.; сюда же относится «очислен–ность» идеального, по Платону, государства — 5040 и пр. Данный ряд не содержит однородных «единиц», потому всякое его «число» качественно отличается от другого и ни с каким другим «числом» не может быть «сложено», потому, согласно классификации по «Метафизике», подобная система должна быть отнесена к «абсолютно несчислимым числам». Две системы, «научная» и «магическая», «современная» и «архаическая», максимально удалены по сферам применения и не воспринимаются как нечто единое. Аристотель вполне бы мог заявить, что обнаружить подобное соединение так же невозможно, как увидеть «коня, вскинувшего сразу обе правые ноги» (Поэтика 1460b 18). А вот платонизм вздымает вселенского коня, не убоясь противоречий. После защиты платонизма, блестяще осуществленной А. Ф. Лосевым, нет нужды излагать, каким образом совмещаются «чувственное бытие» и «математические предметы», как тесно сосуществуют «арифметические» и «идеальные» числа и почему при этом необходима диалектика, которая «обязана быть системой закономерно и необходимо выводимых антиномий… и синтетических сопряжений антиномических конструкций смысла»[592].