Слова «символ» и «дьявол» в греческом языке происходят от одного корня и с тем большей силой выражают реальности противоположные. Дьявол – сеятель раздора, тот, кто разделяет, прерывает всякое общение и сводит бытие к предельному одиночеству. Символ же, наоборот, – соединяет, наводит мосты, восстанавливает общение.

Рассказ о Герасинском бесноватом (Мк 5:9) выявляет природу Зла. Христос задает бесу страшный вопрос: «Как имя тебе?» Для еврейской ментальности имя предмета или существа отражает его сущность, а античная пословица nomenest omenвидит в имени выражение личности и ее судьбы. То есть вопрос Иисуса означал: «Кто ты, какова твоя природа, твоя сокровенная сущность?» И бес отвечает: «Легион имя мне, потому чтонасмного».

Этот неожиданный переход от единственного числа ко множественному, от «меня» к «нам», проясняет, как действует в мире зло: созданное Богом безгрешное существо, чья целостность еще хрупка и неосознанна, разбивается, распыляется на отдельные частицы, это и есть ад. ГреческийХадэси еврейскийШеол– оба означают то покрытое мраком место, где одиночество сводит человека к предельной скудости демонического солипсизма. Можно представить себе ад как клетку из зеркал: в них видишь лишь собственное отражение, бесконечно умноженное и не встречающее более ничьего взгляда. Не видя никого, кроме самого себя, пресытишься этим до тошноты, до онтологической икоты. В коптских «Апофтегмах» Макария Древнего выразительно описано такое одиночество: пленники связаны спинами друг к другу, и только усиленная молитва живых приносит им мгновение облегчения: «Один лишь миг мы видим лица друг друга»63.

В противоположность такому действию Зла апостол Павел показывает действие Блага – Христа: «Ибо только один хлеб (Христос), мы же многие составляем одно тело» (1Кор 10:1 7 и 12:12)64, это –одновсех воссоединенных в евхаристическом общении под главою Христа по образу троического общения; Бог един и троичен одновременно, это единство во множественности.

Совершенно естественно поэтому, что Евхаристия составляет самое сердце Церкви и раскрывается как источник возвещенного единства, дарованного и открытого в опыте, – это золотоносная глыба без малейшей трещины, составляющая esse65Церкви. Самое древнее призывание:Marana tha(Господь, гряди)66– завершало литургическую молитву и относилось к Парусии, к евхаристическому явлению Господа Воскресшего67. Бог приходит дать Себя в пищу, и мы вкушаем Его субстанцию, агапэ, «нетленную любовь»68. Евхаристическое общение дает сущностное причастие всецелому Христу, и это по своей природе объединяющее творение делает из причастников, по словам св. Афанасия, «существа, исполненные Словом, Христом». Св. Игнатий Антиохийский видит в Евхаристии «врачевство бессмертия»69, исцеление от смерти. Более того, «вкушая Тело и Кровь Жениха, мы входим вkoinonia– брачное общение», – говорит Феодорит Кирский70. Это общение переполняет, так что «невозможно и простираться далее, невозможно и приложить большего»71.

Henosis,«единство со Христом», переживаемое в Евхаристии, определяетевхаристический характер духовной жизни.Увековеченное общение со Христом и с Его Телом – людьми – становится всецело созидательным возрастанием: «Между телом и головою нет места ни для какого промежутка»72, ни для какого отрицания. Всякий, причастный Богу, в «Котором есть только да», исповедует полное «да» жизни, бытию; в Сатане же, наоборот, есть только «нет», и этим отказом отграничено место, из которого Бог исключен: отрицание, небытие, ад.

Апостол Иоанн (1Ин 3:4) узнает это «нет» в грехе, означающем «беззаконие», преступление онтологической границы, положенной Богом и очерченной Его Именем: «Я есмь Сущий». Третья молитва «Дидахе» гласит: «Благодарим Тебя, Отче Святой, за Святое Имя Твое, которое Ты вселил в сердца наши. Ты, Владыко Вседержитель, создавший вселенную во славу Имени Твоего»73, – «Так говорит Господь, Я Царь великий, Имени Моему поклоняются народы»74. Переступить эту границу – значит порвать изначальную связь, отречься от Царя, вернуться к автономии и стать вне Имени.

Атеизм упраздняет эту границу тварного бытия своим отрицанием всякой зависимости. Вместо человеческой жажды «совершенно иного» он утверждает решение жить так, «как если бы» эта граница перестала существовать вовсе. Таков атеизм западный. Атеизм воинствующих безбожников советского мира в некотором смысле более последователен и более радикален. Верный историческому интересу, присущему русской мысли (Чаадаев, Бердяев), он сконцентрирован на одном конкретном, посколькуисторическом,отрицании: «Христос не воскрес!»

Здесь уместно вспомнить имя св. Исаака Сирина, жившего в VII веке. Он обобщил святоотеческую мысль и, как мастер аскезы, создал феноменологию греха. Не придавая большого значения многочисленности грехов – для Бога, можно сказать, почти ничтожной, поскольку человеку дано покаяние, – он изображает в своих «Поучениях» единственный грех, собственно грех:быть бесчувственным к Воскресшему!Сколь поразительное пророчество о современном советском атеизме! Чтобы быть убедительным, он обращается к единственному неопровержимому аргументу Креста, и это вопрос жизни и смерти не только человека, но и Бога. Действительно, отрицание Воскресения достигает, минуя творческий акт, Самого Творца. Мистически это отрицание завершает богоубийство, убийство Отца. Ницше хорошо это сформулировал, говоря о смерти Бога: «Где Бог? Я скажу вам. Мы Его убили». Так же и у Достоевского атеистическое сознание достигает высшей точки именно в этом: «Был на земле один день, и в середине земли стояли три креста… кончился день, оба померли… и не нашли ни рая, ни воскресения… Вот вся мысль, вся, больше нет никакой»75. Вот само сердце атеизма. Из этого тайного источника исходит фрейдистский комплекс универсальной вины – убийство Отца – и тяготение человека к смерти –Todestrieb,так же как и формула Хайдеггера:Sein zum Tode.

Alea jacta est– жребий брошен, выбор сделан, атеистический символ веры возвещаетurbi et orbi:Бог умирает и не воскресает. «Агнец, закланный от начала мира», означает здесь: Агнец, закланный и умерший, несуществующий, уничтоженный. В начале была смерть Бога и Его молчание.

Поскольку на карту поставлена его судьба, человек оказывается перед единственной альтернативой: да или нет, третьего не дано. Ницше объяснил это в «Переписке». Есть лишь два рода безумия, которые способны заставить человека жить, говорит он: одно – его собственное, безумие смертного сверхчеловека, выживающего в вечном возвращении; другое, неприемлемое для него, – безумие апостола Павла, безумие Креста, Бога Воскресшего и человека бессмертного.

Аргумент атеизма был предусмотрен апостолом Павлом (1Кор 15:17): если Христос не воскрес, то напрасна вера и ничто не имеет смысла, все тщета. Не существует полумер или промежуточных решений, мы стоим перед фундаментальной очевидностью Христа Воскресшего. Бог, не предъявляющий хартии Человеколюбца, Бог, Который не есть Любовь, распятая для того, чтобы заставить воссиять, по слову бл. Августина, «жизнь, смерть смерти», – не Бог. Доведя до конца мысль апостола, можно утверждать, чтовсякаярелигия существует лишь Воскресением Христовым, мистически опирается на это событие. Если Христос воскрес, то это касается всех людей. Если же христианское свидетельство о Воскресшем отрицается, то никакая религия не продержится на уровне современного мира, ибо вне Евангелия всякое религиозное возвещение останавливается на полдороге. Его трансцендентный предел – Бог, ставший воскресшимчеловеком. Этот факт касается вовсе не нескольких свидетелей, воскресший Христос – современник всех людей, а это означает, что каждый человек –современник вечного Христа.Это делает координаты истории христологическими по сути. Христос воскрес как Глава человеческого Тела, и теперь всякая религия и всякий человек должны и могут искать в Нем жизнь вечную. Это единственное свидетельство определяет вселенскую миссию Церкви среди всех религий и в великой встрече Востока и Запада. История ставит христианскую веру в Воскресшего в точку пересечения всех идеологий, по-своему повторяющих теперь единственный вопрос, вопрос Пилата: «Что есть истина?» Он обязывает веру произнести свое «да», доходя, если это необходимо, до исповедания-мученичества, единственного ответа на этот отовсюду звучащий вопрос. Христос пребывает в предсмертной агонии, и вечность с нетерпением жаждет слышать этот ответ.

Апостольская керигма возвещает событие Пасхи, вмешательство Бога, воскрешающего Христа, Который Один дает определяющий смысл историческому существованию людей. Мы находим ее ядро в 1Кор 15:3–4, Рим 4:24–25, Деян 2:36. Воскресение Иисуса есть «Аминь» Бога Своему обетованию. Аминь, исполненный являющего его Св. Духа. Слово «аминь» происходит от еврейского глаголаhe’eminи означает неколебимую точку опоры. Свидетельствующие о Воскресении – апостолы и мученики – отстаивают свое право возвещать об этом событии перед правителями Града земного. «Апологии» Иустина, Афинагора, Аристида смело обращаются к императорам с той же жизненно важной вестью и предупреждают их о неминуемом суде. Их керигма относится ко всем людям, она проповедана в присутствии ангелов и касается всего творения. Царство Божие уже настало: мы современники Воссевшего одесную Отца. Вот Агнец Закланный и Воскресший, вот Его Царство: оно здесь и это – полнота времен. Все религии суть пути, на которых человек ищет Бога, и они многочисленны. Христианское же откровение уникально, поскольку в нем Бог находит человека. Проповедь апостола Павла в Афинах фундаментальна для теологии религий: расшифровывая смысл жертвенника неведомому богу и давая ему Имя – Иисус Христос, апостол относит ко Христу религиозные усилия людей всех времен и возвышает их ценность во Христе.

Преступление границы запирает человека в посюсторонности, и чем более она материализуется, овеществляется, тем более она оказывается лишенной реальности и какого бы то ни было содержания. Это мир финансов с Храмом-Биржей и весталками, жаждущими люкса, политический мир амбиций и вожделений, коллективного невроза безумных страстей и извращенного эроса. Мир, колеблющийся на краю пропасти, лишенный какой-либо надежности, сотканный из туманов и населенный призраками, в любой момент рискующий исчезнуть «яко исчезает дым» и «яко тает воск от лица огня». Противоположностью этому и является усилие отшельников пустыни в их походе76к совершенству, которое Ориген сравнивает с постепенным выходом из Платоновой пещеры ее обитателей. Покидая театр теней ради созерцания той реальности, в которой ничто не встает между человеком и последними истинами божественного мира, монах-пустынник твердо держится пути возвращения в Царство.

С самого начала в христианской мысли присутствует ясно выраженное целостное видение человеческой судьбы. Так, св. Григорий Нисский77упоминает знаменитое катехизическое поучениео двух путях,а «Завещание двенадцати патриархов» ясно формулирует: «Бог дал два пути сынам человеческим, и две склонности, и два образа действия, и два конца». Это доктрина двухyeser,двух наклонностей сердца, соответствующих действиям ангела света и ангела тьмы. Из того же источника берут начало «Дидахе», «Послание Варнавы» и другие тексты, большое влияние эта тема будет иметь и на последующую христианскую литературу. Она восходит к выбору, предложенному Богом: «Жизнь и смерть предложил Я тебе» (Втор 30:19). Это все тот же выбор между «да» и «нет».

«Нет Бога», – «безумец», согласно Библии, волен сказать это в сердце своем. Но значение отрицания меняется от уровня глубины и страдания отрицающего. Поэтому «совершенныйатеизм (совершенный означает здесь – пережитый вплоть до страдания) стоит на предпоследней верхней ступени до совершенной веры»78. Поскольку, будучи далеки от аморфного безразличия, атеизм и вера склонны к «совершенству», они могут, оставив глупую болтовню, встретиться в безмолвной борьбе ангела и Иакова, благодати и отчаяния. Последовательный, горящий страданием атеизм парадоксальным образом знает свой особый крест. В конце жизни, в записках, созданных на пике своего загадочного безумия, Ницше называет свое окончательное имя: Распятый. Атеизм Великого инквизитора смеется над материализмом и позитивизмом и достигает истинного величия в своей страсти к человеку. Можно сказать, что его «нет», вопреки ему самому, участвует в любви Бога к человеку, хотя он этого и не осознает. Быть может, именно страсть к человеку как раз и превышает определенный уровень человеческого, не та же ли страсть главенствует в божественном сердце и не тут ли один из таинственных «выходов к границе»? Но чтобы почувствовать здесь глубокое соответствие, наверное, надо быть, подобно Богу, святым «человеколюбцем». Существует атеизм очистительный, по слову Жюля Ланьо, это «соль, мешающая вере в Бога загнить», – и в такой роли защиты и спасения он причастен благодати. Поэтому Христос из «Легенды» Достоевского умолкает и целует Великого инквизитора, чье лицо сведено судорогой страдания.