Проповеди святителя Григория Богослова в значительной мере повлияли на последующую византийскую гимнографию, в частности на троичное вдохновение преподобного Иоанна Дамаскина. Мы можем это проследить на многих примерах.

Первая стихира на «Господи воззвах» на великой вечерне Пятидесятницы почти буквально повторяет место m XI. I Слова святителя Григория (§ V): «Мы празднуем Пятидесятницу, пришествие Духа, окончагслытс совершение обетования, исполнение надежды, таинство, и притом сколь великое и досточтимое»,[180]. То же самое и во второй стихире на хвалитех (§ IX): «Дух Святой всегда благ, и есть, и будет; Он не начал и не прекратит бытия, но всегда с Отцом и Сыном вчиняется и счисляется (отрывок, не воспроизведенный в богослужении), Он — жизнь и животворящ; Он свет и света Податель, Он — благ и источник благости… Через Него познается Отец и прославляется Сын, и Сам Он Ими одними знаем, единое счинение, служение и поклонение, единая сила, единое совершенство и освящение»[181].

Другие примеры могут быть найдены в текстах служб больших праздников, в частности Пасхи (пасхальное песнопение «Воскресения день») и Рождества (тропарь «Христос рождается, славите…»), в песнопениях, имеющих важное вероучительное содержание. Святитель Григорий с большой силой настаивает на Божественности Святого Духа и окончательно порывает с вероучительной «икономией» святителя Василия. Он не принимает более никаких языковых компромиссов: «Дух, Дух, выслушайте это, исповедуемый Богом. Еще говорю: Ты мой Бог, и в третий раз восклицаю: Дух есть Бог… До сего дня ничто не приводило всю вселенную в такое колебание, как дерзновение, с каким мы провозглашаем Духа Божьего»[182].

«Если Святой Дух — тварь, то напрасно ты крестился… Если Дух не достопоклоняем, то как же меня делает Он богом в Крещении? Если же Он достопоклоняем, то как же не досточтим? А если досточтим, то как же не Бог? Здесь одно держится другим, это подлинно золотая и спасительная цепь. ОтДуха мы имеем возрождение, от возрождения — воссоздание, от воссоздания — познание о достоинстве Воссоздавшего… Видите, что дарует нам Дух, исповедуемый Богом, и чего лишает нас отвергаемый?.. Им познал я Бога, Он Сам есть Бог и в жизни Той меня творит Богом»[183].

В словах святителя Григория ощущаются темы, затронутые ещё святителем Афанасием, касающиеся сакраментального опыта приобщения обожествляющему Духу. Святитель Григорий не только сам постигает, но и нас вводит в неизреченную тайну Святого Духа. Он определяет личное свойство Святого Духа как έκπορεΰσις, исхождение, вдохновляясь в этом Евангелием от Иоанна (Ин 15:26). Таким образом, он указывает на место Духа в неизменном единстве Божественной жизни, оставаясь при этом в традиционных рамках учения о монархии Отца, единственного Источника Божества Сына и Духа. Именно исхождением Святой Дух неизреченно отличается от других Лиц Пресвятой Троицы. Тем не менее, святитель Григорий не раскрывает Тайны: мы знаем, что Дух Святой исходит, но мы не можем знать, чем является само исхождение.

Время Церкви для святителя Григория есть время Святого Духа, то есть Его собственного домостроительства. В своем пятом «Богословском слове о Святом Духе» святитель Григорий предлагает целую христианскую историософию постепенного развития троичного Откровения. Откровение это не закончилось в Новом Завете, ибо в нем явно был открыт Сын, но Божественность Святого Духа в нем лишь косвенно обозначалась. «Ныне, — прибавляет святитель Григорий[184], — Дух пребывает среди нас и проносит нам более явное свидетельство о Самом Себе»[185]. Святитель Григорий ясно отдает себе отчет в торжественности переживаемого им момента, и он с большой радостью возвещает полноту троичного Откровения. Он напоминает все же, что Троица открывается постепенно, «дабы не слишком ослепить солнечным светом слабые глаза»[186]. Впрочем, чувство постепенности Откровения тайны Святого Духа во времена Церкви является для святителя Григория оправданием пастырской осторожности святителя Василия. Это ясно выражено в его надгробном слове на смерть святителя Василия, произнесенном 1 января 382 г. в Кесарии. В нем святитель Григорий, певец Пресвятой Троицы, оправдывает и восхваляет осторожность Василия Великого: «Грешки подыскивались, чтобы уловить ясное речепие о Духе, что Он есть Бог… Им хотелось изгнать из города Василия — сии уста богословия, и самим овладеть Церковью… Но Василий, иными речениями Писания и несомненными свидетельствами, имеющими такую же силу, а также неотразимостью умозаключений, столько стеснил прекословивших, что они не могли противиться, но были связаны собственными своими выражениями, что и доказывает особую силу его слова и благоразумие… Между тем Василий медлил до времени употребить собственное речение, прося у самого Духа и у искренних поборников Духа не огорчаться его осмотрительностью… Если же кто, хотя в этом признает меня участником его мыслей; то открою нечто, может быть, известное многим. Когда, по тесноте времени, налагал он на себя осторожность.

тогда предоставлял свободу мне, которого, как почтенного известностью, никто не стал бы судить и изгонять из отечества, предоставлял с тем, чтобы наше благовествование было твердо при его осторожности и моем дерзновении»[187].

В писаниях святителя Григория мы находим излюбленные темы Василия Великого: Святой Дух есть Господь, Он совечен и спокланяем Отцу и Сыну. Он есть место поклонения и даже, более того, Ипостась нашего поклонения. Итак, Дух не только «место» Бога, но Сам Бог, не только Дух Христов, но Дух Святой. У святителей Василия Великого и главным образом Григория Богослова появляется «троичное богословие как таковое», несомненно, через троичное Домостроительство, но и за его пределами.

Итак, мы находим у святителя Григория тему троичного света, но в более уравновешенной форме, нежели у святителя Василия. Боговидец, будучи осененным троичным Солнцем, переходит от Единого к Трем и обратно, не останавливаясь на тайноводстве, на способе видения. Святитель Василий, если можно так выразиться, находится еще на стадии троичного домостроительства. Святитель Григорий с решимостью переступает порог троичного славословия. Вместе с ним так же поступила и вся восточная Церковь: «Не успею помыслить о Едином, как озаряюсь Тремя. Не успею разделить Трёх, как возношусь к Единому. Когда представляется мне Единое из Трёх, почитаю сие целым. Оно наполняет мое зрение, а большее убегает от взора. Не могу объять Его величия, чтобы к оставшемуся придать большее. Когда совокупляю в умосозерцании Трех, вижу Единое Светило, не умея разделить или измерить соединенного света»[188].