а. Человек по образу свойств Божьих

Человек находит в Боге свой собственный образ, образ своей сущности, образ, восстановленный в полноте. Мы познаем свойства Бога больше через конкретные откровения, чем через философские умозаключения. Бог неизменен не из‑за требований метафизики, но из‑за Своей верности данному Им обещанию: Бог не отказывается от Своей первоначальной любви. Неизменность Бога подчинена Его постоянной любви. Верность Бога воплощается в истории, к которой человек свободно привлекается. Правосудие Божие есть правда Спасения. «Надлежит нам исполнить всякую правду» (Мф 3:15), — говорит Спаситель Иоанну Крестителю. Любовь Божия есть полнота и одновременно первообраз всякой человеческой любви, обретающей в этой полноте свою завершённость. Библия говорит о «недрах» Божественного милосердия, подобного материнской любви (Ис 49:15). В Ветхом Завете мы находим понимание того, что Божественное Отцовство является основой всякого человеческого отцовства. Брачная же любовь выявляет отношение между Богом и Его народом как вершину мистического и духовного опыта израильского народа. Грядущий в полуночи Жених (Мф 25:6) — это Иисус Христос, Его друг — Иоанн Креститель (Ин 3:29). Верность идет в оба направления, она обоюдна: человек верен Богу, и Бог верен человеку. В противоположность этому, сатана не верит в верность Иова. Благословение также идет как от Бога к человеку, так и от человека к Богу: Бог покрывает человека Своей животворящей благодатью, а в ответ мы восхваляем Его, благословляя Господа, как мы это делаем в многочисленных славословиях литургии. Все Божественные свойства сосредотачиваются в Том, Кто являет нам Свое Лицо в полноте Личности Иисуса Христа.

б. Свойства и энергии

Необходимо уточнить, что мы подразумеваем под Божественными «энергиями», излучением, сиянием самой Божественной жизни в человеке. Точное понимание этого многообразного Божественного Откровения позволит нам избежать немало превратностей в богословии.

Не будем входить в подробное исследование данной широкой области, так как для этого необходимо было бы обозреть всё ветхозаветное богословие. Кроме того, эта сторона Ветхого Завета подразумевает «евангельскую подготовку», предвозвещает исполнение. Но надо остерегаться истолкования Ветхого Завета в свете метафизических и догматических категорий, выработанных позднее в русле христианской традиции, при этом, однако, не игнорируя ее дух. Сами понятия «энергий» или «свойств» должны быть использованы с осторожностью. Например, когда мы говорим о Божественных свойствах, мы часто пользуемся чисто теоретическим подходом, подразумевающим философские предпосылки, которые не имеют оснований в библейской традиции и относятся к совсем иной проблематике. В частности, это касается влияния неоплатонизма или даже аристотелизма, с присвоением Божественному Абсолюту категорий эллинской онтологии.

В Израиле язык Откровения и богопознания не был ни теоретическим, ни философским. Это так, даже если в нем и появляется некоторый религиозный номинализм, как искушение, присущее всякому человеческому языку вследствие основного закона, закона энтропии, буквы, убивающей дух, закона социальных, политических, языковых структур, закона самих религиозных учреждений. Слова, которые вначале выражают живой опыт, мало–помалу теряют свое содержание, обезличиваются, и тогда богословие, молитва и само богослужение отделяются от духовного опыта. Например, приветствие шалом (мир) стало означить просто «добрый день», лишенное своей изначальной силы. Никакая форма, никакое выражение не могут избежать этого номинализма. И поскольку язык Израиля о Боге есть язык, исходящий из опыта, то сам обосновывающий его опыт должен все время обновляться, заново переживаться, он должен быть поставляем перед живым присутствием Бога, быть судимым живым Откровением (письменным или устным). Слова, Закона, Премудрости Божьей.

Одна из излюбленных форм Откровения Бога Израилю, на которой следует остановиться, — это антропоморфизмы. Этому слову иногда дают узкое, умаляющее значение, понимая его как присвоение Богу человеческих положительных или отрицательных чувств (например, нежность, гнев, ревность), проводимое священными авторами. Эти чувства как бы напоминают Божественную педагогику, но вместе с тем они онтологически не соответствуют «духовности», бесстрастию, всемогуществу, вездесущию, «простоте» Бога. Обычно говорят: «Каким образом вездесущий и всеведущий Бог может вопрошать, гневаться, раскаиваться? Не имеем ли мы тут дело с примитивным архаическим богословием, плохо приспособленным к зрелой вере?»

На мой взгляд, напротив, необходимо реабилитировать антропоморфический модус богопознания, напомнить его богословское измерение, так как это измерение относится к целостному видению Бога и человека в силу внутренней сообразности Творца и творения. Библейские антропоморфизмы далеко не ограничиваются архаической педагогикой, подходящей лишь для примитивных народов. Наоборот, они являются постоянной и необходимой формой человеческого языка, основной формой символизма, которая питает богослужение и выражает духовный опыт. Антропоморфизмы позволяют не только познавать Божественную педагогику, но и приближают нас к самому Божественному бытию.

Надо, впрочем, расширить понятие антропоморфизма на космоморфизм, ввиду глубокой связи человека с космосом. Космос пронизывает человека через все поры его существа, через все его пять чувств. Приведем несколько основных примеров. Упоминание о том, что Бог видит, отворачивается или взирает, напоминает нам о свете. Свет есть первичный символ: Бог не только обитает в свете (1 Тим 6:16), но Он есть свет (1 Иоан 1:9). Также излучение Божественной радости преображает пространство Божьим благоуханием (ср. 2 Кор 2:14), «чувства» Божьи выражаются разгулом или умиротворением стихий, водой затопляющей и водой оплодотворяющей, огнем пожирающим и огнем согревающим, вином радости и чашей гнева.

Все это вытекает из основного принципа, развитого позднее христианским богословием: сообразность Бога и человека. Человек создан по образу Божьему. И этот образ не является для человека чем‑то внешним. Напротив, он соответствует его самому глубинному содержанию, а также указывает направление его духовного роста, ведущего его к полноте Богоподобия. Образ этот укореняется не только в творческом акте Божьем, но и в Его творческой сущности. Поэтому можно сказать, что истинное богословие (как учение о Боге в Самом Себе) включает понятие «образа человека». Это как бы человечность Самого Бога. В противном случае невозможно было бы говорить о Боге, иначе как посредством отвлеченного философского языка.

В Библии основные богословские темы хорошо выражают эту реальность. Я лишь укажу на их значение. Это темы благодати, правосудия, истины, верности, нежности, милосердия, которые раскрывают самый высокий идеал Израиля и которые найдут полноту своего исполнения в Иисусе Христе. Они выражают основные черты Бога Израиля, Бога Союза, Бога, являющего Себя в истории. О свойствах Божьих мы можем говорить лишь на основе этих выражений, а не посредством философских понятий вечности, неизменности, красоты, вездесущия. Только исходя из Откровения Божьего, выраженного в Его слове и в Его святых, возможно достижение никогда не оторванного от конкретного опыта богословского умозрения.

Итак, Бог неизменен не по требованию невоплощенного метафизического абсолюта, но из‑за обилия Его любви. И эта неизменность выражается в Ветхом Завете в виде Откровения Его верности и Его истинности. Еврейское понятие «эмет» сочетает Божественную истину и верность, неотделимые от любви и от обетования спасения человека. Поэтому понятие верности в семитической перспективе приобретает общее значение Божественной истины, конечно, неизменной и вечной, но действующей конкретно, входящей во время и пространство. Присутствие Божие в мире и явление Его действенной любви никак не противоречат Божьему единству и простоте. Божественная истина как бы воплощается в истории, а человек может к ней свободно присоединиться. В этой верности Бога Самому Себе и в Его отношениях к человеку многосторонние аспекты антропоморфизмов, иногда противоречивых, обретают свое внутреннее осмысление: правосудие Божие есть правосудие Спасения. В Спасении Божьем исполняется всякая правда. Таким образом, сочетается великодушие и требовательность, правосудие и милосердие.

Недостаточно, говоря о Божественной любви, указывать, что это любовь личная. Само бытие Божие открывается в этой любви. И необходимы великие библейские образы материнской нежности, отцовства, брачной любви, чтобы почувствовать ее конкретную необъятность. Материнская нежность — это любовь, исходящая из утробы. И мы не должны умалять эту физиологическую символику в отношении к Богу. В материнской нежности есть нечто биологическое. Она проистекает из глубины природы, она переживает, не помнит зла, прощает, доверяет (ср. 1 Кор 13:5–7), она также сострадает, милосердствует.

Если материнская любовь является первичным Божественным чувством, исходящим из «недр Его милосердия», то это любовь не менее отеческая'. «Как отец милует сынов, так милует Господь боящихся Его» (Пс 102:13, ср. схожие мысли у пророка Осии). Этот образ позволяет нам приступить к Божественной тайне и сказать с апостолом Павлом, что человеческое отцовство может обрести свое основание только лишь в Отцовстве Божественном (Еф 3: 14–15). Подобно этому, человеческое слово приобретает весь свой смысл, становится словом разумным, гармоничным и истинным именно тогда, когда оно коренится в Божественном Слове.

Также и хлеб становится истинным хлебом, только когда он преображен и прелагается в Тело Христово, в Хлеб Небесный. Если в Ветхом Завете Бог именуется Отцом только в исключительных случаях, то реальность Богоотцовства выступает в библейских тестах в виде действенного, внимательного, воспитательного присутствия, требующего верности и самоотдачи.

Третий великий библейский символ любви Божьей — это брачная любовь. Она является одной из вершин Откровения любви Бога в Ветхом Завете (Ос 2:19–20; Иер 2:2; Ис 54:5–8 и вся Песнь Песней). Пророки показывают, как Бог ищет Свою погибшую и впадшую в грех прелюбодеяния жену и восстанавливает ее в прежней чистоте. Евреи считают Песнь Песней вершиной Библии. Известна судьба темы Песни Песней в псалмах и у пророков, а затем и в Новом Завете (см. Еф 5:22–33).

Необходимо уточнить, что антропологические образы не служат иллюстрацией Бога лишь в соответствии с присущими нам психологическими понятиями. Они не являются второстепенными, архаичными метафорами. Наоборот, облекаясь в слова и чувства, Бог придает им цену, открывая их подлинную сущность, их вечный исток и конечную цель, определяет человека в его полной естественной реальности и привлекает его к Себе посредством союза и любви, в которой Бог и человек разделяют одинаковые чувства.

Понятие, лучше всего выражающее отношения Бога и человека, — это взаимность. В греческом языке слово «вера» (πίστις) обозначает лишь веру человека в Бога. В семитической перспективе вера взаимна. Любовь Бога к человеку первична. Бог верит в человека, и человек находит устойчивость своей собственной веры во взаимной верности. То же можно сказать и о благословении: Бог благословляет, и мы, в свою очередь, благословляем Бога. Тут речь всегда идет о взаимном познании, взаимной любви.

Господь делится с человеком всем тем, что имеет, односторонне, постепенно и взаимно.

Односторонне, так как, прежде всего, Бог есть благодать царственная, отеческая, творческая, милующая. Господь нас спас, когда мы были «чадами гнева по естеству» (Еф 2:3). Эти слова надо рассматривать в их строгом смысле. Господь полюбил нас, когда мы пребывали во грехе подобно неверной жене, которую Божественный Жених вывел в пустыню, чтоб ее очистить и восстановить её утерянное достоинство. Односторонняя Божественная благодать приходит как освежающая роса, успокаивающий ветерок, согревающий огонь, освящающая святость, очищающая непорочность, оправдывающее правосудие, животворящая жизнь, отцовское усыновление, рождающее и питающее материнство. И все это Отец дает нам безвозмездно.

Постепенно, ибо Благодать изливается не в безжизненные сосуды, она их мало–помалу преображает в Саму Себя: в свет, огонь, жизнь, дыхание. Она позволяет человеку возрастать.

Наконец, взаимно, поскольку изменение человека через богообщение делает возможным выявление человеческой личности в свободной и бесконечной взаимности. Человек становится духоносным через преображение, а не путём уничтожения своей человечности. Образ взаимной любви выражается здесь множеством метафор, находящих свою вершину в Песни Песней. Святой Григорий Палама говорит, что обожение через Божественные энергии дает человеку измерение вечности.

Я не хочу здесь входить в подробное изложение ветхозаветных антропоморфизмов. Нередко богословы проводят различие между метафизическими свойствами и нравственными и отдают предпочтение первым. Я не согласен с ними в этом различении и в этом предпочтении. На мой взгляд, все свойства говорят, в сущности, об одном и том же. Те свойства, которые кажутся более метафизическими, являются таковыми лишь по причине более философского или духовного к ним подхода. Например, всемогущество Божие — это не метафизическое понятие, но Его живая Царственность, в которой Он Себя открывает и в которой Он нас призывает участвовать в Своем Царствии. Вечность и неизменность Божии выражаются в понятии Его живой истины, которая есть правда и верность. Его вездесущие раскрывается в опыте Его Лица, Его Образа, Его личного присутствия. Его всеведение — в опыте Премудрости. Отрицательные термины гнева и ревности являются образом неизменной жгучей и исключительной любви. Мы имеем опыт этого в покаянии и, в конечном итоге, в смерти «ветхого человека» и в нашем воскресении во Христе. Термины святости и славы — положительные образы живого Бога, которые тесно связаны с духовной судьбой человека: в новом рождении в Духе, Отец нас прославляет, нас освящает Своей вечной славой (Ин 17:5).

Приведу несколько соображений о смысле того, что теперь мы назвали бы Божественными энергиями, многообразными излучениями бытия, богатства, любви, Божественной «природы».

Бог творит мир и отдает Себя ему до конца в Своей природе: славой, жизнью, святостью в Своем Сыне и Духе, как говорит об этом Новый Завет, ничего Себе не оставляя, ничего для Себя не прося. Предельный кенозис и абсолютная щедрость совпадают.

Излучение Божественных энергий (как Жизнь, Свет, Путь, Истина) оставалось безличным, пока они не сосредоточились в Том, Кто является их носителем. Все Божественные энергии и все Божественные имена сосредотачиваются в Том, Кто открывает Себя как Лицо и получает имя Иисуса.

Наконец, полное участие в Божественной жизни не уничтожает антиномический характер имманентной Божьей трансцендентности, трансцендентности в самой своей имманентности: оно устанавливает напряжение, присущее нашему бытию и нашему духовному призванию, напряжение, обозначающее собственную тайну Отца.