Найти смысл жизни

Молитва, не укорененная в подлинно христианской жизни, останется самообманом (то же относится и к апостольскому служению). Плодотворность служения и молитвы подобна сокам цветка, неотделимого от земли, питающей его. И христианская жизнь будет обманом, если она оторвана от людей и от ответственности за них, если она — жизнь дилетанта, скользящая по поверхности вещей. Необходимо, чтобы апостол был прежде всего христианином, даже если он и папа римский, и потому одним из них было сказано: «Самый великий день в жизни папы есть день его крещения». Христианская жизнь, если она не вписана в жизнь человеческую с ее пределами, не может считаться подлинной. Следует учиться у тех людей, которые пережили все перипетии бытия вплоть до крайних опасностей и смерти.

Вот почему, памятуя о словах Паскаля(Я верю только в такие истории, свидетели которых шли на погибель),ознакомимся с тем, как жил, молился и умирал пастор Дитрих Бонхоффер. Это не значит, что мы должны воспринять все его мысли, но его жизненная линия может многому нас научить.

Вопрос, который не оставлял Бонхоффера на протяжении всей жизни, был следующий: «Как быть христианином в современной жизни? Как свидетельствовать о непрестанном присутствии среди людей Бога Живого? Как участвовать во встрече Бога с миром, встрече, которая может быть радостной и мучительной, тревожной и умиротворенной»? В конечном счете, это был вопрос о том, «как прожить перед Богом свою человеческую жизнь». И такой вопрос должен себе ставить каждый из нас. Д. Бонхоффер отвечал по-разному в различные периоды жизни. И это естественно, поскольку встреча с Богом происходит при самых различных обстоятельствах. Бонхоффер умер в разгаре своего поиска, и об этом нужно помнить, чтобы не подгонять его под то или иное определение; нужно также добавить, что его поиск осуществлялся в условиях чрезвычайных, которые в последнем периоде напоминали шпионский роман. И никто не может сказать, чем бы закончились и во что бы вылились его размышления.

Начнем наш рассказ с конца его жизни, поскольку «свидетели шли на погибель». Два года Бонхоффер находится в тюрьме из-за сопротивления режиму Гитлера. Оставалось всего несколько недель до конца войны и самоубийства фюрера. Так как войска союзников продвигались быстрым темпом, Бонхоффер и его товарищи были увезены из тюрьмы; вместе с другими заключенными высокого ранга Бонхоффера переправляли из лагеря в лагерь на грузовиках. У узников зарождалась великая надежда, ибо гитлеризм рушился и свобода казалась близкой. Даже охранники становились более человечными. Но вот особый приказ из Берлина настигает узников, прибывших к вечеру в лагерь в Флоссенбурге. Ночью проводится какое-то подобие процесса. Приводим последнее из воспоминаний о Бонхоффере, принадлежащее врачу флоссенбургского лагеря:

«Девятого апреля 1945 года, между 5 и 6 часами утра, заключенных, среди которых были адмирал Канарис, генерал Остер и начальник штаба Зак, вывели из камер для оглашения им приговора. Через приоткрытую дверь камеры одного из бараков я увидел пастора Бонхоффера, еще в одежде заключенного, на коленях горячо молящегося Богу. Вера и непоколебимое упование на Бога, которые чувствовались в молитве этого столь привлекательного человека, тронули меня до глубины сердца <. .> За пятьдесят лет практики я ни разу не видел человека, который, умирая, с такой полнотой отдавал себя в руки Божий».

Англичанин, который разделил участь Бонхоффера в одной из самых страшных тюрем, вспоминал:

«Бонхоффер всегда был совершенно спокоен и уравновешен, в хорошем расположении духа <...>, душа его поистине светилась в темном отчаянии нашей тюрьмы <...> Всегда Бонхофферявлял собой само смирение и кротость, он излучал атмосферу счастья, радости в связи с самыми незначительными событиями жизни, благодарности уже за одно то, что он живет. Если вы относились к нему с симпатией, в его взгляде появлялось что-то, напоминавшее верность собаки. Это был один из тех немногих людей, для которых Бог был реален и близок».

Бонхоффера столько раз «подавали под разными соусами», что было бы полезно привести то немногое, что известно о его последних днях. Накануне смерти, после переездов из лагеря в лагерь, собралась маленькая группа узников, и Бонхоффера просили отслужить утреннюю службу. Поскольку большинство из присутствующих были католиками и среди заключенных находился даже один молодой русский, Бонхоффер не сразу согласился исполнить просьбу. Но русский изъявил согласие, и Бонхоффер прочитал и сжато пояснил тексты Писания Дня Квазимодо (Первая неделя по Пасхе, когда читается текст из послания ап. Петра «Quasi modo geniti infantes»... т. е. как новорожденные): «Его ранами мы исцелены».

На другое утро, уже раздетый, Бонхоффер встал на колени под виселицей и молился в последний раз.

Бонхоффер был человеком богатырского телосложения, крупный, широкоплечий, пышущий здоровьем, с мощными бицепсами, которые он, будучи еще ребенком, любил напрягать на удивление своей сестры; у него было много обаяния, и жизнь протекала интенсивно: пианист, теолог, гуманист, знающий несколько языков, он был поистине прекрасный представитель рода человеческого. Счастливое детство, благополучная семья: его отец-врач, профессор неврологии и психиатрии, пять старших братьев и сестер, сестра-близнец Сабина, младшая сестра Сюзанна. В этой прекрасной немецкой семье музыка, театр, любовь к природе — все служило воспитанию детей. Семья отличалась и большой любовью к праздникам, особенно к Рождеству, когда все вместе читали Библию и пели хоралы. Стойкая христианская мораль; однако в церковь семья никогда не ходила. Отец, как некоторые братья, был агностиком.

И вот однажды, в школе, когда ему было семнадцать лет, он во всеуслышание, ко всеобщему удивлению, заявляет на вопрос: «чем ты хотел бы заниматься?» — «Хочу заниматься теологией, т. е. стать пастором». Фраза вырвалась у него невольно, он даже не успел встать. Весь класс уставил на него изумленный взгляд. В среде, где он рос, это не было явлением привычным, особенно для способного ученика. Позднее он писал о себе:

«Юноша глубоко ощутил вкус этого короткого мгновения. Случилось что-то необыкновенное, и он испытывал радость от этого необычайного момента и в то же время был смущен. Теперь знают все. Он торжественно предстоял перед своим Богом, перед всем классом, он был в центре внимания. Хорошо ли держался он в этот момент? Был ли у него достаточно серьезный и решительный вид? Ему было так отрадно при мысли о том, как торжественно было его признание и как благородна его миссия. От него не ускользнуло, что в этот момент он поставил своего учителя в затруднительное положение, хотя тот и смотрел на него благосклонно. Момент этот был поистине исполнен радости, стены класса отодвигались в бесконечность. Он стоял посреди мира, проповедник и ученый специалист своих знаний и своего идеала, и все должны были молчаливо внимать его словам; благословение Вечного нисходило на его слова и его голову. И тут ему снова стало стыдно. Он осознал свое тщеславие.

Как часто приходилось ему с ним бороться! Но оно примешивалось ко всему и отравляло радость этой минуты».

Итак, Дитрих Бонхоффер будет изучать теологию в Университете.

Все биографы Дитриха Бонхоффера соглашаются в том, что его жизнь распадается на три периода: сначала он стал христианином, уверовавшим в Слово Божие; и он закончил свою жизнь как «современник» людей, прошедших через земной ад.

Его первый период ознаменовался поездкой в Рим, предпринятою им в возрасте 18 лет. Юный Дитрих открывает для себя в Риме вселенскую Церковь, Церковь, пребывающую в центре мира. В Вербное Воскресенье он присутствует на службе в соборе св. Петра, на первой торжественной мессе в своей жизни. «Семинаристы и монахи, белые, черные и желтые лица. Чувство вселенскости Церкви очень сильно». Вечером он присутствует на службе в Санта Тринита деи Монти: «Это был прекрасный день, первый день, когда мне приоткрылась частично реальность католичества; это не имеет ничего общего с романтизмом и пр., но, думаю, что я начал постигать понятие Церкви». Это чувство Церкви никогда его не покидало; в одной из своих первых проповедей он говорил:

«... самое большое несчастье нашего времени в том, что мы не представляем себе, что означает «Церковь», т. е. то, что с такой страстностью горело в сердце Христа в минуты Его прощания и о чем с такой несравненной красотой писал нам ап. Павел в своем Послании к Ефесянам <...>; но мало только понимать это: нам необходимо самим стать Церковью. Ап. Павел называл это — быть Телом Христа. Ап. Павел обращался к христианской общине Коринфа, к людям, которых тревожили самые разнообразные вопросы, к общине, в которой действовал грех, как он действует сегодня и среди нас, маловерных. И вот такой общине ап. Павел писал: «Вы есть Тело Христа». Ведь он не сказал: «вы им станете», он просто сказал: «вы есть». Ему важно только одно — что они принадлежат к Телу Христа, будь они грешники или нет. «Вы есть», — и слова эти совершенно определенно относятся и к нам».

Бонхоффер нашел в Церкви ответ на свой вопрос: «Как быть христианином в современной жизни?» Для протестанта-лютеранина это было существенно. Проблема христианского существования могла быть разрешена только в Церкви, именно в такой общине, конкретной и исторической, такой, как она есть, со всеми ее недостатками, происходит встреча человека с Богом. Бонхоффер всегда возражал тем, кто желал видеть в Церкви одних только чистых и совершенных и исключал из нее теплохладных, безликих, равнодушных.

В этот период он писал:

«Мы верим не в невидимую Церковь, не в Царство Божие в Церкви, подобной собранию избранных на небесах; мы верим, что Господь сделал Своей Общиной эмпирическую конкретную Церковь, в которой осуществляются служение Слову и Таинства; мы верим, что эта Церковь и есть Тело Христово, т. е. присутствие Христа в этом мире; мы верим обетованию, что Дух Святой пребывает в ней».

Молодой студент в течение года проходит стажировку по практической теологии в Барселоне. Затем он отправляется в Соединенные Штаты. Если в Риме, в соборе св. Петра, он был потрясен Церковью — впечатление, которое будет сопровождать его до конца жизни — то из Нью-Йорка он писал:

«В Нью-Йорке можно услышать проповеди практически на все темы; лишь одна тема никогда не затрагивается или затрагивается так редко, что мне ни разу не удалось услышать о ней проповеди; это тема Евангелия Иисуса Христа, тема креста, греха и прощения, жизни и смерти <...> Этический и социальный идеализм, который кичится своей верой в прогресс и который, по мотивам достаточно туманным, присвоил себе право называться христианским. И место Церкви как общины верующих христиан занимает Церковь как социальный институт. Тот, кто видел еженедельную программу одной из самых больших церквей Нью-Йорка с перечнем мероприятий на каждый день, чуть ли не на каждый час, с чаем для служащих, с конференциями, концертами, благотворительной торговлей, спортивными занятиями, играми, бойлингами, балами для всех возрастов, тот, кто слышал обо всех усилиях, прилагаемых для привлечения в Церковь новых членов, которых занимают процедурой введения в новое общество, тот, кто наблюдал мучительную тревогу, с которой пастор создает себе популярность и привлекает сторонников, тот сможет создать себе представление о характере этой Церкви».

Для молодого теолога, пытливого и мыслящего. Церковь — это Христос, существующий в форме общины. Таков был первый этап размышлений и христианской жизни Бонхоффера.

Лишь в начале своего служения в качестве пастора в Берлине Бонхоффер открывает для себя Библию! Дипломированный теолог становится христианином:

«Я отдался работе далеко не самым христианским способом. Тщеславие, которое многие во мне замечали, делало мою жизнь очень трудной <...> Но затем произошло что-то совсем иное, потрясшее меня и всю мою жизнь; впервые я взял в руки Библию <...> Я часто проповедовал, я много ценного видел в Церкви, об этом я говорил и проповедовал, — но христианином я еще не был. Я сознаю, что в то времяя пользовался с большим успехом темой об Иисусе Христе. Я прошу Бога, чтобы этого никогда больше не повторялось. Прежде я никогда или почти никогда не молился. Я был вполне удовлетворен собой и полагался на себя. Библия, особенно Нагорная проповедь, освободили меня от этого. С тех пор все переменилось. Я это отчетливо почувствовал, также, как и те, кто меня окружал. Это было великим освобождением. Я ясно понял, что жизнь служителя Иисуса Христа должна принадлежать Церкви; и с каждым шагом оттачивалось это абсолютное требование».

Основной вопрос остается тем же самым: «Какой должна быть христианская жизнь в этом мире? Где находится тот авторитет, которым мы должны руководствоваться в жизни так, чтобы она была достойно прожита?» Это все тот же поиск, и ответ Бонхоффер находит в Библии, в Слове Божием, которое становится светочем его жизни. В это время он писал своей сестре и ее мужу:

«Прежде всего, я верю, что Библия есть единственный ответ на все наши вопросы и что нам требуется только одно — неустанно просить, имея хоть немного смирения, о нужных нам ответах. Нельзя довольствоваться чтением Библии, подобным чтению других книг. Нужно подготовиться к тому, чтобы всерьез обращаться к ней с вопросами. Только таким образом она может нам открыться. Мы получим решительный ответ только в том случае, если мы действительно его ожидаем. И причина заключена в том, что через Библию с нами говорит Сам Бог. Совершенно недостаточно размышлять о Боге, опираясь на свои собственные силы, нужно вопрошать о Нем. Только если мы будем Его искать,Он нам ответит».

«Если я сам определил место, где я хочу найти Бога, то в этом случае я всегда найду такого Бога, который в некотором смысле соответствует мне самому, Бога благоволящего мне и отвечающего моему настрою. Но если место встречи определяет Бог, то такое место поначалу может показаться мне непривлекательным и не соответствовать моим желаниям. Место это — крест Христов. Но тот, кто хочет найти Бога, должен идти к подножию Креста, как этого требует Нагорная проповедь».

Бонхоффер понимает, что он пережил борение Иакова:

«Тогда Иаков собирает последние силы, он не отпускает его, он борется с ангелом, но вступает в землю обетованную»..

Так он приходит к «послушанию в простоте» по заповеди Христа, к простому послушанию и простой вере:

«Послушание обитает в простой вере, и вера подлинна только в послушании. Вера должна быть простой, в противном случае она приведет к рассуждениям, а не к послушанию».

Приняв Слово и следуя Ему до конца, Бонхоффер открывает всю силу «чистого сердца», ибо он прошел через опыт раздвоения собственного сердца, еще неочищенного и колеблющегося:

«Бог и мир, Бог и блага мира сего хотят овладеть нашим сердцем, но они становятся тем, что они есть на самом деле лишь тогда, когда победят наше сердце полностью».

«Нужно, чтобы сердце ученика было полностью обращено только ко Христу. Если сердце его прилепляется к видимости, к творению больше, чем к Творцу, то он потерян...».

И он приводит фразу, в которой св. Хуан де ла Крус узнал бы самого себя:

«Нужно идти не спеша, как паломник, свободный и оставивший все <...> Мы странствуем, простившись навсегда, довольствуясь малым».

Этот этап открытия Библии был для Бонхоффера этапом открытия трансцендентности Бога. Настал момент, когда для него существовал только один Бог, а также и момент «неустанной брани духа против плоти», — как говорил ап. Павел.

Наступил 1932-33 год. К власти приходит Гитлер, и ураган безумия проносится над Германией. В Магдебургском Соборе лес свастик вокруг алтаря, и проповедник комментирует это зрелище, как впоследствии его будут комментировать многие священнослужители: «Это стало символом надежды Германии. Кто оскорбляет этот символ, оскорбляет нашу Германию. Эти знамена со свастикой вокруг алтаря излучают надежду: скоро настанет день!»

И в то же самое время в церкви св. Троицы Бонхоффер заявляет:

«В церкви есть только один алтарь, это алтарь Всевышнему <...>, перед Которым вся тварь должна преклонять колени <...> Тот, кто хочет иного, должен удалиться, он не может находиться с нами в Доме Божием. В церкви есть только один амвон, с которого возвещается вера в Бога и никакая другая вера и никакая иная воля, как бы хороша она ни была».

В жизни Бонхоффера происходит переворот. Задолго до того, как гитлеризм дошел до своих наихудших последствий, Бонхоффер говорит собратьям по Церкви о своем отношении к захвату власти Гитлером. Большинству его коллег его слова казались утопичными:

«Я оказался в положении радикальной и непостижимой оппозиции по отношению ко всем мои друзьям; мое отношение к этому вопросу приводило меня ко все большей изоляции, хотя я и имел тесные личные связи с этими людьми; от этого мне становилось страшно, я стал сомневаться и боялся, что собьюсь с пути из-за свойственной мне мании всегда считать себя правым. Кроме того, я не видел, по каким причинам я могу иметь более правильное и ясное мнение об этих делах, чем столько других пасторов, хороших и честных, к которым я относился с уважением; и я счел за лучшее удалиться на некоторое время от жизни <...> Угроза скандала в подобной ситуации казалась мне более опасной, чем уход в одиночество».

Итак, не видя возможности участвовать в жизни своих собратьев, Бонхоффер уезжает в Лондон на два года, с 1933 по 1935 г. Затем его вызывают в Германию для организации необычайного семинара в Финкенвальде, который должен был готовить пасторов, принявших, подобно Бонхофферу, решение свидетельствовать о Боге в этом безбожном мире. Такая задача под силу только Церкви, которая действительно в состоянии объединить своих пасторов вокруг Слова Божия, в братской жизни и Преломлении Хлеба. Именно этим в течение четырех лет и занимается семинар, ставший затем очагом сопротивления. С сущностью этого начинания Бонхоффер знакомит нас в своей небольшой прекрасной книге «Об общинной жизни». В 1939 г. под давлением режима семинар был распущен, и Бонхоффер включается в активное сопротивление. Так, найдя свое призвание в 1932 году, он идет навстречу своей судьбе в 1939 году.

Постепенно Бонхоффер и некоторые его единомышленники приходят к убеждению, что то, что многие могли бы назвать предательством, и есть истинная любовь к Германии. Так далеко зашли уничтожение евреев, умерщвление больных, подавление Церкви, ужасающая гибель немецких солдат в России, массовые смерти из-за гигантомании и некомпетентности Гитлера, что решительные действия были необходимы. Бонхоффер знал, на что он идет, когда вступал в Сопротивление со всеми вытекающими отсюда последствиями вплоть до участия в работе контрразведки адмирала Канариса и Остера и многих других, которых, как Бонхоффера, ожидала смерть. В 1942 году он писал:

«Можем ли мы быть еще полезными в служении? Мы были свидетелями множества злых дел, мы насмотрелись всего на свете, мы обучились искусству притворства и двусмысленных речей, мы на горьком опыте научились недоверию к людям. Как часто скрывали мы от ближнего истину и лишали его свободного слова, которое обязаны были ему сказать. Невыносимые конфликты сделали нас разочарованными и даже циничными. Можем ли мы еще быть полезными? Хватит ли у нас внутренней силы сопротивляться тому, что нам предписывается? Останется ли беспощадной наша внутренняя честность к самим себе настолько, чтобы мы смогли встать на путь прямолинейности и простоты?».

В этот кровавый час, час многих бедствий и моральных падений, Бонхоффер встречает девушку восемнадцати лет, — а ему было тогда тридцать пять, — Марию фон Ведемейер, красивую, утонченную, мужественную. В том аду, где он находится, Мария становится для него уникальной ценностью. Он полюбил ее. Мария отвечает на эту любовь почти немедленно и радостно. 17 января 1943 года состоялась их помолвка. Бонхоффер отчетливо сознавал, что он берет на себя и что берет на себя Мария. Его женитьба представлялась ему чем-то вроде ответа «да» «Божьей земле»:

«Во времена величайшего опустошения Иеремия говорил своему народу, чтобы каждый покупал дом и поле в той земле, как знак доверия к будущему. Так всегда бывает там, где есть вера. Да посылает нам Бог ее ежедневно. Я не мыслю о вере, которая оставляет мир, а мыслю о такой вере, которая принимает мир на себя, любит его и сохраняется, несмотря на все страдания, им приносимые. Наша женитьба будет нашим «да» земле Бога. Боюсь, что христиане, которые стоят на этой земле лишь одной ногой, будут и на небесах стоять лишь одной ногой».

Но вот 5 апреля 1943 года гестапо обнаруживает очаг сопротивления и арестовывает Бонхоффера и его товарищей. Всего три месяца он мог встречаться со своей невестой.

Начинается последний период в жизни Бонхоффера. Продлится он всего два года. В тюрьме пастор осознал, насколько люди отошли от христианства, насколько они вообще утратили религиозность. До конца разделив все страдания людей, он убеждается, что для большинства, — а завтра, может быть, это большинство станет подавляющим, — Бог умер».

По-разному толковалось то, что было написано Бонхоффером за эти два года заключения, и мы не должны сгущать краски. Для Бонхоффера Бог всегда оставался живым, но он констатировал, что для окружающих его людей «Бог умер»: Бог более не существовал для людей, которые обходились без Него и только себя считали ответственными за происходящее в мире; которые думали добыть счастье своими собственными усилиями и полагали, что к Богу обращались прежде лишь потому, что не знали, к кому обратиться за объяснением тайн природы или за помощью среди трудностей жизни. Глядя на этих людей, которые в остальном были наделены всякими качествами и способностями, Бонхоффер задается тем же вопросом, что и прежде: «вопросом о том, что есть христианство и Христос для нас сегодня. Этот вопрос занимал меня постоянно». «Кто есть Христос для нас сегодня, и Кем Он должен быть для этих людей? Как Христос может стать Богом для неверующих? Как говорить о Боге в отрыве от религии, т. е. не выводя Его предварительно из метафизики и духовности и т. д.?» Наконец, как говорить с людьми, для которых язык религии и веры утратил свой смысл? Как объяснить людям сегодняшнего дня верховную власть Христа? Как до конца слиться с сегодняшним миром, не потеряв своей христианской подлинности? Средством сохранения христианской подлинности для Бонхоффера, брошенного в этот мир, станет, по его определению, «тайная дисциплина». Этот термин заимствован у первохристиан, которые скрывали свою религиозность от окружения, не способного их понять; это было приложением к жизни слов Иисуса: «не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга перед свиньями». Понятие «тайной дисциплины» для Бонхоффера включало все, что углубляет и поддерживает христианскую жизнь: молитву, медитацию, отправление культа, таинства, опыт общинной жизни, как это было в Финкенвальде, — словом все, что содействует любви христианина к Богу и к своим братьям. Это понятие означало также, что евангельские истины исповедуются христианами внутри общины не так, как они преподносятся другим.

Дитрих Бонхоффер, будучи музыкантом, прибегал к сравнениям, заимствованным из полифонической музыки. В полифонии имеется основная мелодия «cantus firmus», вокруг которой сплетаются остальные мелодии:

«Всякая большая любовь таит в себе опасность забвения того, что я бы назвал полифонией жизни. Поясню: Господь и вечность требуют от нас всецелой любви; но эта любовь не должна ни препятствовать, ни ослаблять любви земной. Любовь к Богу должна быть как бы cantus firmus, центральной мелодией, которую аккомпанируют все другие голоса жизни; земная любовь есть одна из таких тем контрапункта; обладая независимостью, она, тем не менее, связана с cantus firmus. Там, где cantus firmus чист и отчетлив, там и контрапункт развивается во всей полноте. Обе темы неотделимы друг от друга, но вместе с тем разделены, подобно тому, как в понятиях Халкид он а нераздельны без слияния человеческая и божественная природа Христа».

Легко понять, как Бонхоффер стал «современником» своих братьев, современником, погрузившимся в ад войны, концентрационных лагерей, умерщвления миллионов людей. Это был период «шока», потрясения атеистического мира, период апокалиптического Зверя. Каждый христианин, который противостоит новому лику вселенной, испытывает такой шок, независимо от того, хочет он того или нет, имеет ли для этого силы и мужество. Как в этом апокалиптическом мире ощутить постоянное присутствие Бога? И Бонхоффер, отнюдь не отказываясь от всего, что понял и пережил в предыдущие периоды, отвечает, что, если вести жизнь христианина в таком мире, разделяя все его проблемы и искания, успехи и неудачи, пройдя сквозь огонь и воду испытаний и недоумении, то в сознании и во всем нашем существе происходит переворот, который вводит нас в «страдания Бога во Христе».

«Христос творит в нас не тип Человека, а просто человека. Христианином становятся не в религиозном акте, а в сопричастности страданиям Бога в жизни мира».

Переживая страдания, в которые погружен мир, христианин становится человеком в том смысле, в каком на вершине страданий было сказано об Иисусе: «Се Человек». Для этого нужно, забыв о своих собственных несчастьях, проблемах, грехах и тревогах, идти по тому пути, по которому шел Иисус и на котором исполняется назначение страдающего Раба Исайи.

И вот теперь, хотя его мысль остается незаконченной, Бонхоффер окончательно побеждает в себе тщеславие:

«Я понял и продолжаю понимать все глубже, что, только испытав всю полноту земной жизни, по-настоящему приходишь к вере. Когда полностью отказываешься от претензии стать кем-то, — святым или раскаявшимся грешником, церковным ли человеком, праведником ли, больным или здоровым, — когда испытаешь все множество возложенных на тебя задач, вопросов, успехов и поражений, — ибо именно это я называю жизнью в мире, — только тогда отдаешь себя в руки Богу, принимаешь всерьез страдания Бога в этом мире, а не свои собственные страдания, только тогда пребываешь со Христом в Гефсимании; в этом, на мой взгляд, и состоит вера, metanoia[4], и только так становишься человеком и Христианином. Как можно в успехе стать заносчивым или в поражении — смущаться, если в нашей земной жизни мы страдаем страданиями Бога?»

Это его последнее письмо, отправленное друзьям. Что же остается сказать? Что и нам предстоит прожить годы в этом секуляризированном мире, и что наш cantus firmus, самая глубинная мелодия нашей жизни, должна быть так укоренена в Боге, чтобы мы во всей полноте могли прожить среди людей жизнь, достойную человека.

Пути свободы

За несколько месяцев до смерти, перед тем, как переписка должна была прекратиться, Бонхоффер написал поэму, которую озаглавил «Стояния на пути свободы».

Разумеется, это скорее скорбные тайны, чем радостные, но они связаны и с тайной славы: Это Пасха человека, переживающего Страстную Пятницу, человека, который уже в Страстях живет Воскресением. Его свобода, освобождение совпадают со свободой и освобождением апостолов, пребывавших в служении братьям и Богу.

Когда ап. Павел писал Галатам: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти; но любовию служите друг другу» (Гал 5. 13), речь шла именно об этой самой христианской свободе, которая избавляет нас от нашего эгоизма и обращает к любви. Суть христианской свободы в служении Богу изложена также в первом Послании св. Петра:«... свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божий» (Петр 2. 16). Поэму Бонхоффера следует читать как завещание христианина, сообщающего своим братьям о самом высоком своем открытии и как признание человека, обращающегося к нам с последним словом.

Стояния на пути свободы

Дисциплина

Если ты отправляешься на поиски свободы, прежде всего, обучись дисциплине чувств и души, чтобы твои желания и тело не увлекли тебя в сторону.

Пусть дух твой и плоть будут целомудренны и подчинены тебе и, послушные, пусть направляются они к той цели, которая им указана.

Тайна свободы познается только через дисциплину.

Действие

Делать и сметь делать не что придется, а то, что праведно.

Не парить над возможностями, но мужественно включаться в реальность.

Свобода заключена не в разбегающихся мыслях, но только в действии.

Разорви круг своих тревожных сомнений и встречай лицом к лицу бурю событий, ведомый только Божиим законом и верою и тогда свобода примет твой дух с ликованием.

Страдание

Чудесная метаморфоза! Вот руки твои, сильные и быстрые, связаны. Одинокий и немощный, ты уже видишь конец своим действиям. Но ты переводишь дух и отдаешь в руки более сильные все, что праведно; и ты умиротворяешься.

На одно мгновение ты радостно достиг свободы, затем ты предаешь свою свободу Богу, чтобы Он завершил ее во всем великолепии.

Смерть

Приблизься, величайший праздник на дороге вечной свободы, Смерть, разорви цепи и разрушь постылые стены нашего бренного тела и слепой души, чтобы мы увидели, наконец, то, что нам сказано видеть внизу.

Свобода, мы долго искали тебя в дисциплине, в действии, в страдании.

Умирая, мы узнаем тебя в Лике Божьем.

«Опыт свободы познается только через дисциплину». Но что же Бонхоффер понимает под дисциплиной? Этот первый неизбежный этап, первоестояниена пути свободы есть правила поведения, которые он устанавливает для себя. Дисциплина бывает разная в зависимости от целей, к которым каждый стремится: дисциплина пианиста, спортсмена, ремесленника, который доводит до совершенства свое изделие, и просто дисциплина в работе, требующая, чтобы доски или мешки были уложены аккуратно. Дисциплина составляет противоположность самотеку, она отражает серьезность, важность человеческой задачи.

Кризис веры сегодня есть также кризис человеческих качеств, это критическое состояние дома, построенного на песке. Вера не может стоять на песке. Она должна стоять на камне, на твердой скале, и этот камень и есть дисциплина. Правда, нам возразят словами псалма: «На скалу, недоступную для меня, согласись, Господи, отвести меня», но ведь мы должны все же держаться за эту скалу. Бонхоффер познал и внутренним опытом, и в тюремном заключении искушение, угрожающее «разрушением интеллектуальной плодотворности и самого человека». Такое искушение он называет «ностальгией». Это слово можно встретить в разных языках. Теологи называют это по-латыни «acedia», что означает своего рода отвращение к духовному усилию, порожденное грустью, обидой, горечью. «Acedia» противопоставляется радости. Бонхоффер подробно описывает это испытание:

«Вот печальная участь — разрушение интеллектуальной плодотворности. Нет большей муки, и в течение этих месяцев я испытывал ее множество раз в самой ужасной степени <...> Ближайшим результатом этих ностальгических периодов было желание отказаться от обычного течения дня и позволить беспорядку хозяйничать в жизни. У меня нередко бывало искушение не вставать в шесть утра, как обычно, — что было вполне возможно, — и продолжать спать. До сих пор мне удавалось заставить себя не поддаваться ему, ибо я был уверен, что это оказалось бы началом капитуляции, которая привела бы к тяжелым последствиям. Чисто внешняя, физическая дисциплина (гимнастика, холодное умывание) помогают поддерживать душевную дисциплину. Кроме того, нет ничего более ошибочного, чем попытки компенсировать непоправимое».

«Нужно уметь примириться со своим несчастным положением: Я думаю, в такие моменты очень вредно рассказывать посторонним о своем состоянии, — это может еще больше сломить, — и, наоборот, крайне важно оставаться по возможности более открытым к бедствиям других».

Св. Тереза Младенца Иисуса говорила загрустившей послушнице: «Займитесь поскорее делами милосердия». «Никогда не поддавайтесь self-pity, жалости к самому себе», говорит Бонхоффер.

Когда Бонхоффер пишет: «Пусть твой дух и разум будут целомудренны», он имеет в виду не просто отказ от удовольствий, а ориентацию всей жизни на определенную цель: «Если жизнь не имеет такой ориентации, целомудрие выглядело бы нелепым». Как говорил ап. Павел, когда я стремлюсь к цели, я подчиняю себе дух и плоть. Какая польза в целомудрии, если оно служит жизни без цели? Но «мысль не бывает ясной и главенствующей, если нет целомудрия».

Христианин укоренен в мире всем своим существом, как дерево в почве, и в своей борьбе «он вооружен целомудрием, и знание того, что он смертен и что он воскреснет, всегда перед ним».

Человек, владеющий дисциплиной для достижения свободы, может переходить к действию, которое должно быть реалистичным и определенным: «Не лавировать среди возможностей, но терпеливо постигать действительность».

Необходимость жить реальной жизнью во всей ее повседневности открылась Бонхофферу через два события, диаметрально противоположные друг другу: провал заговора, приведшего его в тюрьму и угрожающего смертью, во-первых, и любовь к Марии и помолвка, во-вторых. Эти два столь различных события Бонхоффер хотел прожить во всей реальности.

По поводу провала заговора он объясняется с мужем сестры, Гансом фон Донханали, главным его организатором: Ганс, по вине которого, в известном смысле, Дитрих и оказался в тюрьме и который сам был арестован, писал Дитриху: «Я вверг тебя в беду, прости меня!». Бонхоффер писал ему в ответ:

«Ты должен понять, что нет у меня ни капли горечи или желания тебя упрекнуть за случившееся с нами. Все это исходит от Бога, и только от Него Одного; и я знаю, что мы, ты сам, Христель (сестра Дитриха) и я едины в том убеждении, что перед Ним возможны только смирение, стойкость, терпение и признательность. Это и снимает все наши «почему». Нет, ты не должен беспокоиться за нас. Тот, Другой освободил тебя от этого».

Что касается помолвки, то в том же письме он говорит:

«... должен тебе сообщить, — чтобы и ты разделял мою радость, — что в январе состоялась моя помолвка с Марией... Я убежден, что этот шаг послужит на благо нам обоим, хотя в настоящий момент для меня это еще непонятно».

Бонхоффер приводит слова из песнопения, которое он часто повторял в тюрьме как молитву: «Радость и страдания подкрадываются ночью; но они покидают тебя незаметно, чтобы рассказать Богу, как ты их пережил».

Вспомним, что своей невесте он писал о том, что, по примеру Иеремии, своей женитьбой они ответят «да» «земле Бога»:

«Нужно находить Бога и любить Его во всем, что Он посылает нам в текущий момент. Если Он пожелает посетить нас несказанной радостью, не будем более правоверны, чем Он Сам, чтобы не повредить этой радости самонадеянными и дерзкими мыслями или безудержным религиозным воображением, не способным довольствоваться тем, что Он нам дает».

Благословлять Бога и принимать все, что исходит от Него — именно это ведь говорил и Паскаль: «все случающееся с нами подобно наставникам, приходящим к нам из рук Божиих. Нужно уметь слушаться их».

Познав в тюрьме ностальгию, которая излечивается только строгой дисциплиной, Бонхоффер понял, что и действие может стать эквивалентом ностальгии в несбыточных желаниях будущего. Это было ложное действие, лишенное реализма, ибо происходит оно не в настоящем, а в мечте. Он знал, как может искушать воображение песня, доносящаяся с воли:

«Я сидел в камере верхнего этажа: в здании стояла тишина; несколько птиц еще продолжали петь, вдалеке слышался голос кукушки. Эти долгие, теплые вечера, которые я проводил здесь уже во второй раз, немного удручали меня. Так тянуло из этих стен, что можно было наделать глупостей...».

Как же быть? Как отогнать желания? Ведь они угрожают вспыхнуть в один прекрасный день с неодолимой силой:

«Видишь ли, я бы не посмел в этот вечер представить себе, что сижу с Марией около вас, в вашем саду на берегу реки и беседую с вами до темноты. Это было бы для меня пыткой, причинило бы физическую боль. Поэтому я ищу убежища в размышлении, в переписке и отметаю желания, чтобы защитить себя от себя самого».

Бонхоффер знает свою слабость, но понимает, что человек не должен цепляться за свои желания. Свобода для него не в «разбегающихся мыслях», а в действии. Самый свободный человек есть тот, кто приобретет наибольшую власть над своими решениями, над самим собой: «Разорви круг твоих тревожных сомнений и встречай лицом к лицу бурю событий».

Страдание — это тоже путь свободы при условии, что человек высоко ценит дорогой ценой приобретенную свободу. Когда почва выходит из-под ног, когда окружают только бедствия и муки, ап. Павел говорит: «...хвалимся скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим 5. 4).

Для Бонхоффера страдание составляет то высокое и опасное дело, дело необходимое, которое он взял на себя и с которым справился. Не помышляя о том, что могло бы быть и чего не будет, и не умаляя важности и необходимости того, что он делал, Бонхоффер «предает свое дело в руки Бога», как псалмопевец и Иисус предавали дух свой в руки Отца. Бонхоффер убежден, что Господь закончит дело с совершенством:

«... ты отдаешь в руки более сильные все, что праведно; и тебе становится легче.

На одно мгновение ты достиг радости свободы, и ты отдаешь ее Богу, чтобы Он завершил ее во всем великолепии».

Бонхоффер постигает различие между христианами и язычниками и говорит об этом в другой поэме, написанной в тюрьме в тот же период:

Люди приходят к Богу в своей нищете

И просят о помощи, о счастье, о хлебе,

О спасении от болезни, от греха и от смерти,

Так поступают все, христиане и язычники.

Люди приходят к Богу в Его Страстях

И видят, что Он беден, унижен, без крова и хлеба,

Что Он изъязвлен грехом, слабостью и смертью,

Христиане остаются с Богом в Его страдании.

Бог приходит ко всем людям в их бедствиях,

Бог укрепляет их душу и тело Своим хлебом,

За христиан и за язычников Бог принимает крестную смерть,

Его прощение — для всех, христиан и язычников.

Все, что он не сумел завершить, Бонхоффер предает в руки Богу, и Его Бог — это Иисус в Гефсимании. Это Бог страдающий, «положивший душу Свою за друзей Своих».

В конечном итоге свобода для Бонхоффера есть концентрация усилий на главном. В дисциплине, в действии, в страдании, в смерти свобода есть результат устремленности к единственно необходимому. Он дает удивительное определение свободы, записанное на клочке бумаги: «Что такое свобода? Это любовь к свободе в тюрьме».

И никто не может отнять такой свободы, потому что она внутри. В своих записках о «Свободе и послушании» Бонхоффер резюмирует не только размышления последнего периода, но и всю свою жизнь:

«Иисус стоит перед Богом как человек, свободный в послушании. В послушании Он исполняет волю Отца, во всем подчиняясь предписанному законом. В свободе, путем личного решения, глядя правде в глаза и с радостью в сердце, Он отвечает «да» божественной воле. Словно бы воля Бога становится Его собственной волей. Послушание без свободы есть рабство, свобода без послушания есть своеволие. Послушание связывает свободу, свобода облагораживает послушание. Послушание связывает творение с Творцом, свобода возвышает его до Творца, сотворившего его по Своему образу и подобию».

Мысль Бонхоффера остается незаконченной, жизнь же его завершается в одновременном пребывании и среди людей, и с Богом, причем такое пребывание, исполненное свободы и послушания, куплено ценой всех четырех «состояний»: дисциплины, действия, страдания и смерти, — и каждое стояние есть прелюдия к воскресению.

Что же означает молиться в понимании Бонхоффера? — «Приготовиться к тому, чтобы принять Слово как указание, данное мне лично, в моих личных задачах, моих решениях, моих грехах и моих искушениях».

То, в чем наставлял Бонхоффер будущих пасторов в Финкенвальде, он пережил на собственном опыте.