Мы уже размышляли о том, в чем сила молитвы ап. Павла. Нам бы следовало обратиться с этим вопросом и к первым христианам, которые «постоянно пребывали в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах». Этот короткий и неисчерпаемый текст Деяний Апостолов, описывающий первую иерусалимскую общину, будет вдохновлять христианскую молитву во все века.

«Учение апостолов» — это Ветхий Завет, достигающий своей вершины в Иисусе Воскресшем; «Итак, твердо знай, весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса, Которого вы распяли» (Деян 2. 36). На этом камне веры, и на нем одном, складывалось «братское единство верующих». Единодушие сердец и братское разделение всей собственности не обосновывалось ни филантропией, ни юридическим законом: они проистекали из чувства, что все родились от одного Сына, все имели одного Отца и были искуплены одной и той же драгоценной Кровью. Как люди веры, причастники, как «примирившиеся со своими братьями», отныне верующие могли, как говорил Спаситель, «принести дар свой пред жертвенником» (Мф 5. 23). «Преломление хлеба», Евхаристия и общая молитва способствовали возрастанию веры во Христа Воскресшего и братскому единению, из которых они первоначально и возникли.

Из века в век христиане стремились воспроизводить этот полный и совершенный евангельский уклад. Вспомним, как молились в Средние века. Тогда тоже не выдумывали никаких новшеств: молитва христиан XII и XIII веков во времена св. Франциска и св. Доминика заимствована у св. Бенедикта (547) или св. Кассиана, жившего на век раньше, и, разумеется, у греческих Отцов Церкви. Этот способ молиться, пусть он и обозначен латинским названием Lectio divina, ни в чем не утратил своей актуальности. Молитвенно-созерцательное чтение Писания остается величайшей и всегда живой традицией монастырей.

В 1958 году на всемирной выставке в Брюсселе посетителей ожидал сюрприз. Над стендами, прославляющими новейшую технику, была помещена фотография гигантских размеров: монах, погруженный в молитву. Не подумайте, что этот стенд представлял Ватикан, это был французский павильон! Текст, набранный огромными буквами и разъяснявший смысл этой странной для данного места фотографии, принадлежал Паскалю: «Все несчастья людей происходят только оттого, что они не умеют пребывать в покое в собственной комнате». Об этом и напоминал молящийся монах. Думая так, и Паскаль, и этот монах становились последователями тех многих поколений монахов, которые сами были подражателями Марии в молчании и в мирном покое Ее дома в Назарете: «И Матерь Его сохраняла все слова сии в Сердце Своем» (Лк 2. 51).

Если мы захотим понять, в чем сила молитвы, заставляющей нас пребывать в тишине нашей комнаты, нет ничего полезнее, чем обратиться к письму одного монаха XII века по имени Гиг, написанному им к его «возлюбленному брату Жервэ». Письмо это начиналось так: «Да будет тебе усладой Господь». Прекрасны были формулы обращения в те времена!

«Однажды, выполняя ручные работы (Гиг-картузианец отнюдь не был бездельником), я стал размышлять о духовных упражнениях человека. И вот, четыре духовные ступени представились моему уму; чтение, медитация, молитва и созерцание».

Мы различаем, таким образом, в монашеском предании два рода работ: прежде всего, работу физическую («пока занимали меня ручные работы»). Такая работа не ограничивалась одной лишь занятостью рук, но включала также бдения, посты, суровый образ жизни, короче, все то, что препятствует телесному расслаблению. Затем следует работа духовная, в которой Гиг различает четыре компонента: чтение, медитация, молитва, созерцание, — и которую он назвал «лествицей затворников», т. е. людей, уединившихся в монастырях. По правде говоря, эта лествица насчитывает немного ступеней, всего четыре, но, говорит Г иг, если их преодолевать по порядку, то можно подняться очень высоко. Вместе с тем, «лествица затворников» — это лествица для простых ратников веры. В монастырях было три типа обитателей: прелаты и аббаты, с одной стороны, «служители», т. е. люди, выполнявшие необходимые для жизни монастыря обязанности, как, например, экономы, с другой стороны, и, наконец, «затворники». Г иг ничего не говорит о двух первых типах, и мы не знаем, пользовались л и они этой «лествицей» и были ли у них свои особые приемы духовного восхождения. Но это и не имеет значения. «Лествица» открыта для каждого, кто действительно хочет молиться.

«Лествица» Гига-картузианца подобна Лествице Яковлевой: основанием своим она стоит на земле, но вершина ее уходит в небеса. Приведем описание каждой ступени.

Читаем с прилежанием:

«Чтение состоит в том, чтобы прилежным умом внимательно постигать Писание».

Весь наш дух включается в работу:

«Медитация — это деятельность духа, жадного к познанию и приступающего к поиску под руководством собственного разума, чтобы обнаружить сокрытую истину».

Истинное благо:

«Молитва есть горячая мольба сердца, обращенная к Богу, дабы освободиться от зла и стяжать истинное благо».

«Созерцание есть высокое парение восхищенной Богом души, которая — уже — вкушает вечные радости».

Гиг дает пояснения:

«Чтение дает нам, в некотором роде, твердую пищу, через медитацию мы ее размалываем и прожевываем, с помощью молитвы мы ощущаем ее вкус, а созерцание есть сама сладость, которая радует нас до мозга костей».

Попробуем сами взглянуть на эти четыре ступени:

Чтениесвязано для нас, несомненно, с большими трудностями, чем для того монаха XII века. Наш мир так наводнен литературой, что мы привыкли читать наспех. Каждый день мы имеем дело с таким количеством бумаг, что развертываем одну из них и, едва просмотрев, уже выбрасываем, была бы корзина под рукой. Бывает и так, что мы себе говорим: «Это я прочитаю завтра» и откладываем непрочитанное в укромное место; а через несколько недель там скапливается такая кипа, что весь этот запас попадает в ту же корзину для мусора. Однако в том мире, где жил Гиг и где каждая рукопись имела неоценимую стоимость, сам процесс чтения походил на литургию. Чтобы включиться в Lectio divina, мы должны суметь восстановить эту литургию чтения: читать Слово Божие, держать в руках Священную Книгу — это уже своего рода Евхаристия. Это пережили наши современные соседи в Бразилии, неграмотные люди, которые хотели обучиться читать прежде всего для того, чтобы видеть Слово Божие своими собственными глазами, а не воспринимать его на слух. Итак, уже само чтение Библии есть нечто очень серьезное, что нельзя делать как попало. Чтение Слова Божия уже само по себе литургия. У древних монахов, не имевших под руками современных книг малого формата, Библия лежала на аналое, и чтение было вхождением в собранность и покой.

В небольшой и прекрасной книге «Евангелие в пустыне», являющейся сборником древних текстов от первых монахов до св. Бернара, сирийский монах IX века Юзеф Буснайя рассказывает о том, как он читал Новый Завет:

С утра до Третьего часа(короткое богослужение Третьего часа соответствует девяти часам утра)прилежно читай Новый Завет. Ты познаешь действия Господа нашего во плоти, любовь Бога к нам, несказанные благодеяния, которые Он расточил нам до конца времен».

Именно в этом состоит цель чтения Писания — открыть для себя несказанные благодеяния, дивные дела Божии. Юзеф Буснайя добавляет (я вовсе не настаиваю на буквальном подражании, но обращаю ваше внимание на общий настрой): «Начни с десяти преклонении перед святым Евангелием», т. е. земные поклоны, преклонение колен. «Постарайся сколько-то времени совершать поклоны и читать подходящие молитвы, пока мысли твои не перестанут отвлекаться посторонними вещами». Спаситель учил тому же: закрой дверь, и не только дверь своей комнаты, но и дверь своего сердца от звуков, доносящихся снаружи.

«Неустанно проси Бога просветить глаза твоего разума и сердца, чтобы ты смог постигнуть скрытые достоинства Слов Господа нашего и Его святых Апостолов. Затем встань прямо, возьми в руки святое Евангелие, приложись к нему, с благодарностью прижми его к сердцу и с мольбой и трепетом скажи так: «О Христе Боже мой! Вот я, недостойный, держу Тебя через Твое святое Евангелие в нечистых моих руках. Будь милостив и скажи мне слова жизни и утешения устами Твоего святого Евангелия; дай мне услышать их по-новому внутренним слухом и воспеть славу Твою языком Духа. Аминь». Затем продолжай стоять и читай три главы из Евангелия; читай еще три главы из Деяний Апостолов, а также три главы из Посланий. В середине каждого чтения клади по десять поклонов».

Так читал Писание Юзеф Буснайя. А мы...? «Куда я засунул Евангелие?» — восклицаем мы. Для первохристиан разъяснение Евангелия оглашенным было как бы первым крещением.

Я вовсе не настаиваю на необходимости класть определенное число поклонов, но полагаю, что должен быть усвоен определенный способ приготовления к чтению Евангелия. И положение тела действительно играет большую роль в создании нужного настроения. Можно сказать, что тело согревает и подготавливает сердце. Это важно потому, что сегодня вполне реальна угроза слишком далеких поисков в этом направлении, например в приемах йоги, в то время как сирийские монахи располагали таким опытом:

«Наклонения и воздевание рук во время службы, длительное коленопреклонение на молитве приносят монаху смирение духа и уничижение, сердечную теплоту, горячность души и усердие мысли. И правда, без поклонов служба становится заурядной, холодной, вялой, равно как и все молитвы».

И это действительно так. Мы же сухо говорим: «Передайте мне служебник!».

Когда Гиг-картузианец или Юзеф Буснайя приготовлялись к молитве, они опирались на сравнение, взятое из Книги Бытия: «Сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему» (Быт 1. 26). Чтение Писания, по их мнению, должно было вернуть несовершенному и затемненному грехом образу, «иконе» первоначальное божественное подобие. В человеке образ Божий трудно различим, и Писание может его прояснить, подобно тому, как в фотографическом аппарате наводится фокус. При чтении Писания нужно отдаться до глубины сердца воздействию света Слова Божия. Вспомните, что писал ап. Павел Тимофею по поводу некоторых (он имел в виду женщин, но это в равной мере относится и к мужчинам) «всегда учащихся, но никогда не могущих дойти до познания истины» (2 Тим 3. 7). Чтение Писания должно быть не формальным изучением, а сердечным постижением истины.

Потому чтение Писания как Lectio divina не может быть чтением «как придется». Поскольку в таком чтении мы касаемся Слова Божия, Господь требует от нас, как Он требовал от Моисея («сними обувь твою») и от всех пророков, внутреннего изменения, выхода из привычного состояния.

Вторая ступень «лествицы затворников»:медитация.О, как изменилась с тех пор медитация! С тринадцатого века, подумайте только! Ее нужно представлять себе во всей полноте. В чем состояла медитация на заре монашества? Это было непрестанное повторение вслух или про себя — молчаливая медитация — одного из отрывков Писания, постоянное возвращение к Слову Божию, как, впрочем, и для псалмопевца («Но в законе Господа воля Его, и о законе Его размышляет он день и ночь»). «В законе Господа воля Его, и о законе Господа размышляет он день и ночь» или «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне». Слова эти повторялись все снова и снова. И постепенно, в течение тысячи лет и более, такая литания превратилась, по определению Гига-картузианца, «в методическое устремление разума к определенному предмету». Действительно, в медитации присутствуют оба элемента: это не только размышление над тем или иным текстом, но еще и длительное повторение этого текста подобно гимнастическому упражнению: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк 11. 28). Но прежде, чем сохранить Слово в сердце, его сохраняют в устах и в ушах. Само по себе повторение Слова уже содержит в себе очень большую ценность. Мы можем это увидеть на примере медитации самого Г ига по поводу слов: «Блаженны чистые сердцем». Когда вступает в действие медитация, то мысль не остается на поверхности, снаружи, она проникает внутрь и исследует тайники, она сопоставляет: «Господь не сказал, что блаженны те, у кого чисто тело. Он сказал это о чистых сердцем; значит, мало быть чистым телом, если сердце нечисто». И Гиг вспоминает другие слова: «Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у кого руки неповинны и сердце чисто» (Пс 23). Из этого следует, что не собственными прекрасными мыслями я буду дополнять Слово (хотя и так бывает!), но, главным образом, через постижение Писания, которое с каждым чтением все более обогащает мое сердце. Один отрывок Писания вызывает в памяти другой: «Блаженны чистые сердцем!» — эти слова напоминают нам стихи из псалма: «Кто-станет на святом месте Его? Тот, у кого руки неповинны и сердце чисто». Через медитацию мы понимаем, с каким горячим желанием пророк призывал эту чистоту сердца: «Сердце чистое сотвори во мне, Боже» (Пс 50. 12); а также — «Если бы я видел беззаконие в сердце моем, то не услышал бы меня Господь» (Пс 66. 18).

Осталось рассмотреть две следующие ступени «лествицы затворников»:молитваисозерцание.Гиг-картузианец как бы расчленяет различные состояния, которые на самом деле сливаются в едином сердечном порыве. Он молит Бога о том, чтобы ему дано было свыше то, чего ни чтение, ни медитация не могут принести: «Блаженны чистые сердца!» Но как обрести сердечную чистоту? Буду просить об этом Бога: «Открой мне понимание Писания, вразуми меня». И вместе с этим прошением и через его посредство рождается общение духа с Богом, проходящее через все оттенки дружеских отношений:

«Посмотри, какое благородное вино течет из скромного винограда! — говорит Гиг, — Какое пламя загорелось от искры!» Он дает прекрасное сравнение: «Взгляни, как удлинились эти слова «Блаженны сердца, которые узрят Бога» на наковальне моей медитации». В созерцании для нас возрастает мудрость Писания, и Гиг отмечает: «И насколько же оно может возрасти, если взяться за это умелой рукой!»

В этом месте молитвы сердце подсказывает: «Как хорошо и как сладостно пребывать в Доме Господа», и в нем зарождается призыв; мы прочитали текст, мы взглянули на него внутренним взором, и теперь пришла спонтанная молитва:

«Душа поняла, как сладостно было испытать ту чистоту, которая в медитации представилась столь привлекательной. Но как это сделать? Душа горит желанием обладать ею, но не находит в себе сил для ее достижения. Нет, ни чтение, ни медитация не дают вкусить этой сладостности: она должна быть дана свыше».

«Затворник» смиренно приступает к молитве; он призывает, он просит.

Остановимся ненадолго на этом месте. Великие молитвы бедняков Ягве приходят на уста из глубины сердца: «Господи! дай мне увидеть, Господи, дай мне услышать, Господи, верую, помоги моему неверию!» При такой молитве мы становимся подлинным источником волн спасения, ибо действие веры подобно разновидности волн, посылаемых в мир и преобразующих сердца, как наше собственное, так и многих других людей. Либо это действие надежды: «Слуга Твой болен, скажи слово, и он будет спасен». «Славлю Тебя, Господи, что Ты открыл сие младенцам». «Господин! дай мне этой воды». Но слова эти всегда являются производным от Тайны, а не от молитвы как таковой. Они происходят от молитвы, переходящей в созерцание Тайны, которую нам открывает Бог.

Но это еще не подлинное созерцание, это просительная молитва, согретая смирением, или, как говорили монахи того времени, сердечное умиление (componction). Гиг и его собратья различали два типа смирения. Бывает смирение, которое можно назвать разумным, потому что оно происходит от разума; это смирение теологическое, и ничего плохого в этом нет. Слава Богу, что мы имеем хотя бы такое смирение! Оно позволяет нам понять, что Бог есть первопричина всего, что все от Бога, и, кроме того, что я грешен! Таков ход мыслей теологического смирения, и это уже ценно.

Но есть и другое смирение, через которое мы приходим к просительное молитве: это смирение любовное, которое исходит от любви. «Господи, я ничто, но Ты — Бог Верный, Ты полюбил меня, Ты предал Себя ради меня, и только на Тебя я надеюсь». Такое смирение приводит к сердечному умилению, при котором сердце как бы пронзено Страданиями Христовыми. Слово умиление (componction) впервые встречается в Деяниях Апостолов после первой проповеди ап. Петра, стало быть, пришло оно к нам не из неизвестного источника! Петр говорил жителям Иерусалима об Иисусе Христе, «которого вы распяли. Услышав это, они умилились сердцем» (Деян 2. 36-37). Сердечное умиление обозначает потрясенность сердца перед Иисусом, Которого, мы с вами, распяли. Оно проистекает от осознания драмы, которой мы стали участниками, и особого чувства ко Христу, Которому мы стоили жизни. Познание человечности Христа и Его смиренных Страданий воспламеняют нашу молитву. Прекрасна поэма времен св. Бернара помогает проникнуться этими чувствами:

«Спасе мира, радуйся,

Иисусе любимый, радуйся,

Крест Твой хочу принять,

Ты знаешь, почему.

Раны Твои глубокие, алые раны

Прошу поделить со мной,

В сердце моем их выжечь,

Чтобы, любя Тебя,

Я сораспялся Тебе.

Взгляни на меня с Креста,

Прими меня и скажи:

«Я все простил тебе, исцеляю тебя».

И вот, утешенный Твоей любовью,

В смущении припадаю к Тебе.

Ты знаешь почему, но

Не отвращайся от меня, промолчи.

И, дерзостью моей не оскорбясь,

Меня, погибающего в грехах и немощах,

Пусть Кровь Твоя, доныне изливаемая,

Отмоет, исцелит, очистит, снимет грех».

Из этих строк видно, что умиление сердца проистекает не только от устремления взора ко Христу Распятому, но также и оттого, что Сам Христос взирает на поэта.

Если через смирение медитация переходит в просительную молитву, то сердечное умиление, вызванное лицезрением страданий Христовых, приводит молитву к созерцанию. Сердечное умиление как бы разгоняет внутреннюю скованность и внутреннюю дрему; мы переходим в область света; «Господи, как узнать, что Ты соделал это в нас? Что укажет нам Твое присутствие?» — спрашивает Гиг. — Умиление нашего сердца при воспоминании о Христе распятом и уверенность в воскресении. Умиление не задерживается надолго на боли, вызванной нашей слабостью или — вспомните о подавленности Авраама перед принесением жертвы, ставшей прелюдией Завета. На смену мучительному ожиданию и тоске приходят спокойствие и уверенность. Созерцание и есть это внутреннее и сладостное познание Бога, которое ниспосылается Им Самим, когда мы просим через Иисуса Христа: «Отца не знает никто, кроме Сына и кому Сын хочет открыть». Это сладостное, проникнутое любовью знание не может быть выражено никакими словами. К нему призывает нас Гиг:

«Душа открывает свое волнение и взывает ко Господу. И Господь, взор Которого всегда обращен к праведникам и Который не только вслушивается в их молитвы, но сразу спешит их исполнить, когда они еще недосказаны, Он вдруг прерывает такую молитву — Он приходит Сам, поспешно, и предстает перед такой душой, весь источая небесную росу».

Ведь это Песнь Песней, это Жених, появляющийся внезапно, покрытый ночной росой; Он укрепляет тоскующую душу, успокаивает ее, освежает. Это и есть «познание» в библейском смысле, любовное познание.

Гиг заключает:

Раньше всего идет чтение, оно дает основу; указав вам тему медитации, оно оставляет вас на ее попечение.

В медитации происходит поиск того, чего нам следует желать; медитация раскапывает грунт, находит и указывает нам сокровище; но, будучи не в состоянии им овладеть, она приводит нас к молитве.

Молитва, поднимаясь ввысь к Господу изо всех своих сил, просит о желаемом сокровище и сладости созерцания.

И, наконец, само созерцание приходит как вознаграждение за пройденные три ступени и опьяняет преображенную душу сладостной небесной росой».

Все четыре ступени единой лестницы тесно связаны одна с другой, каждая из них так сильно подкрепляет другие, что первые ступени сами ничего не дают, если за ними не следуют дальнейшие; а эти дальнейшие никогда, или почти никогда, не могут быть достигнуты без этой длительной и постепенной подготовки.

Гиг указывает на четыре препятствия, затрудняющие молитву: обстоятельства, вызванные неизбежной необходимостью, деятельность, связанная с заботами о ближнем, слабость человеческая и, наконец, суета, суета мира сего, когда мы занимаемся ерундой и пустяками.

Вот так и нам, стремящимся жить по Слову Божию, следует усвоить, что чтение Писания должно переходить в медитацию, что эта медитация должна побуждать нас к молитве («Господи, приди на помощь, помоги постигнуть то, чему Ты хочешь меня научить») и что такое чтение, такая медитация и такая молитва приведут нас в конце концов к простому и радостному взиранию на Бога.

Была в те времена, в Средние Века, другая разновидность Lectio divina. То, с чем мы только что познакомились, Lectio divina в описании Гига, предполагало все же, что люди умеют читать. Но были еще и Lectio divina совсем простых, неграмотных людей. Она называласьРозарий.Да, да. Розарий — это Lectio divina для самых бедных. Не тот «пулеметный» Розарий, когда скороговоркой и не переводя дыхания повторяют «Богородице Дево, радуйся». Наш Розарий — это карикатура на Розарий св. Доминика. Подлинное чтение Розария — это такое чтение, о котором о. Лакордэр говорил: «Есть только одна Книга — это Евангелие, и Розарий — это его краткое содержание». Так что же это такое,Розарий счетками? Это — Lectio divina бедных, молитвенное чтение великих тайн Христовых и тайн Девы Марии. Все папы, а теперь и Павел VI, непрестанно напоминали о ценности Розария не из упорного традиционализма, прикованного к четкам, а чтобы не закрывать для бедных (и для нас!) путей столь углубленной молитвы.

Розарий — это Сам Христос: я взираю на Христа на протяжении всей Его жизни, начиная с великого молчания Благовещения, начиная с радости Марии («Величит душа моя Господа») и кончая Распятием, Вознесением и Пятидесятницей. Это — Христос живой, неотделимый от Своей Матери, давшей Ему плоть и сопровождавшей Его незаметно, но неизменно во все великие часы жизни. С помощью Марии Розарий позволяет нам приблизиться к глубокой тайне Воплощения. Вдумайтесь только, пятнадцать тайн, сколько пищи для медитации они нам дают. В такой медитации, как и в монашеских Lectio divina, Тайны возрождаются в нас, обогащенные опытом всей нашей жизни. Когда я прочитываю Тайну Воскресения, эта Тайна озаряется воспоминанием об одном пасхальном утре, которое было для меня чудом радости, воспоминанием о предрассветном праздничном шествии в честь Марии Магдалины в Сент-Боме. И поэтому, повторяя Пасхальную Тайну, я не могу не пережить не только прежнее волнение, но и свет, которым был озарен тот пасхальный день. Также и Рождество, или Тайна Вифлеема, вызывает к жизни все богатство самых прекрасных Рождественских праздников. И так — с каждой тайной. Каждая молитва, а она одновременно есть и чтение тайны, и просительная молитва, каждое повторение «Богородице Дево, радуйся» принимает различные оттенки — радость, боль, прославление — в зависимости от содержания Тайны. Не случайно слово Розарий напоминает нам о букете роз различных оттенков. Это — восхищенное созерцание божественности Иисуса и прославление неотделимой от нее человечности, доступные всем и каждому, везде и при любых обстоятельствах.

Когда я работал докером в марсельском порту, я молился, разумеется, вначале, очень горячо: мне, которому до этого не приходилось поднимать ничего тяжелее шариковой ручки, не так-то уж весело было носить мешки по шестьдесят, а то и восемьдесят килограммов. И я молился с внутренним воплем: «Господи, приди на помощь, я не дотяну до шести вечера, я умру раньше!» Я молился, молился отчаянно, с сердечным криком. Но позднее, поработав несколько месяцев, я стал молиться меньше, потому что управлялся собственными силами. И однажды я обнаружил, что вовсе перестал молиться! Тогда я себе сказал, что буду молиться по четкам один круг утром, один — после обеда. Но было неудобно вынимать четки, чтобы считать количество прочитанных «Богородице Дево» и я придумал: «Пусть эта гора мешков будет радостными Тайнами; всего их здесь пятнадцать, двадцать, может быть, тридцать; и вот я прочитываю первую Тайну, Благовещение, медитирую; следующая груда мешков будет для меня второй Тайной, Визитацией[3]». Случалось, что какой-то мешок падал на землю или что я спотыкался,-тогда очередная «Богородице Дево» заканчивалась восклицанием скорее французским, чем молитвенным, но медитация не нарушалась!

Итак, Розарий — это молитва бедных. Было бы поистине преступно лишить бедных такой молитвы, чтобы заменить ее неизвестно чем. Розарий возвращает нас к смыслу древнейшей ветхозаветной молитвы: «Говори их (конец молитвы: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть»), и внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая...» (Втор 6. 4-7). Розарий есть беспрерывное повторение пятнадцати величайших чудес, сотворенных Богом, и не думайте, что такое повторение лишено смысла.

Юзеф Буснайя рассказывает нам «историю одного демона, посланного в мир на погибель христиан во времена гонений»:

«И появился демон в одном месте, где находился некий старец, и не смог продолжать свой путь; он пробыл там несколько дней и в смущении вернулся к тому, кто его посылал. Этот последний укорял демона за то, что тот не прошел пути за положенный срок, но демон ему отвечал: «Я повстречал на дороге старца, который читал псалмы и молился, и сила, которую он извлекал us своей молитвы, не давали мне продвигаться вперед; я задержался томна несколько дней в надежде, что он прервет молитву и я смогу продолжить мой путь; но то, чего я так ждал, не случилось, и вот я вернулся к тебе, чтобы рассказать обо всем этом».

Вот так приходят к постоянной сердечной молитве, той молитве, которою молился и русский странник, и множество других молельщиков во всем разнообразии ее форм. Теперь наш черед переживать то высокое, что может дать Lectio divina в самой возвышенной ее форме, равно как и смиренную молитву Розария.