Когда наступило Событие? В 1654 году Джеймс Ашшер опубликовал в Лондоне вторую часть своих монументальных «Анналов Ветхого и Нового Завета». Протестантский епископ в Ирландии — стране настолько католической, насколько это вообще возможно, – он хотел продемонстрировать превосходства рационального подхода над суеверными «папистами», и для этого он изучил тысячи источников, чтобы научно установить точную дату Творения. Его окончательный ответ: Бог сотворил мир в начале ночи на 23 октября 4004 года до н. э. (Здесь впору задаться вопросом: а почему ночью? Почему не утром, после сытного английского завтрака, чтобы набраться сил перед предстоящей тяжелой работой?[38]) Датирование Ашшера сделало его легендой, став первым случаем сугубо британской традиции, находящей отклики даже в работе Вирджинии Вулф «Мистер Беннетт и миссис Браун» 1924 года, где она пишет, что «примерно в декабре 1910 года в человеке что–то изменилось». Хотя мы, конечно же, с ней согласны, возможно, нам стоит предложить новую дату для События: наше настоящее время, в котором постоянный прогресс в таких отраслях генетики, как клонирование, фактически меняет человеческую природу, подрывая

…условия человеческого размножения и радикально отрывая его от соединения двух полов, таким образом открывая простор для общей евгеники, производства клонов, монстров или гибридов и разрывая границу вида. Границы биологического реального основательно смещаются, и самые надежные ограничения всего того, что можно символизировать: жизни, смерти, родства, телесной идентичности, разницы полов, – рассыпаются. Клонирование позволяет нам, в принципе, избавиться от партнера, и таким образом от противоположного пола, или от инаковости как таковой: с ним можно без изменений до бесконечности повторять самого себя. В нем заключается историческая перемена, по меньшей мере столь же радикальная, сколь возникшая вместе с изобретением ядерной бомбы перспектива уничтожения всего человечества[39].

Нейродискурс, согласно которому человек приравнивается к своему мозгу (а иногда и просто к своему ДНК), проник во все сферы нашей жизни, от права, политики и литературы до медицины и физики[40]. Как часть этой нейрореволюции, огромные суммы из военных бюджетов вкладываются в нейронаучные исследования. Самым выдающимся случаем является (скандально) известное американское агентство DARPA (Defense Advanced Research Project Agency, Управление перспективных исследовательских проектов), работающее по трем основным направлениям: анализ нарративов для изучения влияния пропаганды, расширение сознания (по мотивам проекта «Iron Man» и т. д., для создания солдат с улучшенными мыслительными способностями) и создание автономных роботов (с целью заменить большую часть армии роботами, что должно облегчить контроль над армией, уменьшить затраты на содержание военнослужащих и снизить человеческие потери). Автономные роботы–солдаты могут также использоваться, чтобы жестко пресекать протесты и подавлять действия граждан в случаях гражданского неповиновения. Критически настроенные ученые, такие как Ахмед эль–Хади, ясно описывают, что нас ждет в конце этого курса:

Методика «образовательной нейронауки» совмещается с популяризацией «экспертной культуры» на глобальном уровне, чтобы обратить население в «пустышки», которым внушено фрагментированное знание, действующие локально для решения конкретных проблем, не связанных с какими–либо коллективными и глобальными стремлениями.

Другой сценарий — использование модусов управления мозгом, чтобы немедленно прекращать любые революционные восстания. Вдобавок к управлению мозговыми нарративами и автономным роботам–солдатам… модусы управления мозгом могут также включать в себя использование нейротропных препаратов, изменяющих психологическое состояние индивидов, нейротоксинов, управляющих мозговой активностью или останавливающих ее, и нейромикробиологических агентов, доставляющих патогены в мозг и вызывающих нарушения его деятельности[41].

Основной целью DARPA является защита граждан Соединенных Штатов от (иностранных) злодеев путем выяснения восприимчивости некоторых людей к «нарративам» террористов (рассказам, речам, пропаганде, книгам, и т. д.) и последующей замены этих нарративов на лучшие. Говоря проще, DARPA влияет на мышление людей с помощью историй. Как? В этом и кроется подвох: DARPA собирается революционировать исследования нарративного влияния, расширяя это влияние до сферы нейробиологического. Стандартный анализ нарративов таким образом принимает зловещую форму: целью становится не воздействие на потенциального террориста убедительными аргументами или красноречием (или даже простой «промывкой мозгов»), но непосредственное вмешательство в его мозг с целью изменения его мнения. Идеологическая борьба больше не будет проводиться посредством аргументов или пропаганды, но посредством нейробиологии, т. е. регулированием нейронных процессов в мозгу. Опять же, подвох в следующем: кому решать, какие нарративы опасны и как таковые заслуживают нейрологической коррекции?

В 2011–м проект, финансируемый DARPA, обрел известность под заголовком «Парализованный человек двигает рукой с помощью мыслей»: «Роботизированная рука, управляемая Тимом Хеммсом с помощью мыслей, дотронулась до руки его девушки Кэти Шаффер. Одно маленькое прикосновение для мистера Хеммса — огромное достижение для людей с ограниченными возможностями»[42]. Это «чудо» основано на электрокортикографии (ECoG), в которой электронная матрица хирургическим путем накладывается на мозг (не проникая внутрь) и таким образом может неинтрузивно принимать мозговые сигналы: ECoG принимает набор сигналов, которые компьютерный алгоритм затем расшифровывает и преобразовывает в движения руки, основанные на желании человека. Следующим шагом разработки станет внедрение беспроводных технологий и включение сенсоров, посылающих сигналы обратно в мозг для симуляции чувствительности, в устройство протеза. Трудно не заметить, насколько это смешно. Техногностики обещают, что, присоединив наш мозг к машинам, мы вступим в постчеловеческую эру и вернемся в ангельское состояние, словно до грехопадения: нам больше не нужен будет секс, разумы будут общаться непосредственно и без помощи слова, а наши тела будут лишь внешними инструментами, производимыми клонированием и другими научными процедурами. Но в случае с мистером Хеммсом наука была мобилизована, чтобы позволить мужчине прикоснуться к женщине, его сексуальному объекту, самой причине его грехопадения, согласно Библии. Что означает перспектива подобных прямых нейробиологических вмешательств для наших половых жизней?

В конце 1925–го Андрей Платонов — наряду с Беккеттом и Кафкой один из трех абсолютных писателей двадцатого века — написал уникальное короткое эссе под названием «Антисексус»[43]. В нем он представляется переводчиком пропагандистской брошюры, напечатанной большой западной корпорацией, желающей проникнуть на советский рынок. За предисловием переводчика следуют описание главой компании продукта и краткие комментарии известных лиц (от Муссолини до Ганди, от Генри Форда до Чарли Чаплина и от Д. М. Кейнса до маршала Гинденбурга) о продукте — поставленном на массовое производство аппарате для мастурбации, позволяющем пользователю достичь быстрого и сильного оргазма. Таким образом, человечество сможет избавиться от тонкостей половой любви: половое желание теряет свой неконтролируемый характер, оно больше не связано с долгим и полным усилий процессом соблазнения и становится чем–то простым и запланированным, доступным каждому, обещая новую эру внутреннего спокойствия. Хотя «Антисексус» явно является сатирическим эссе, его сложность становится понятна при попытке определить точный объект сатиры. Обычно утверждается, что комментарий Чаплина — единственно отрицательный, утверждающий, что аппарат лишит нас того насыщенного и глубоко духовного межчеловеческого контакта, характеризующего настоящую половую любовь, – выражает позицию самого Платонова, но так ли это?

* * *

Важность «Антисексуса» лежит в парадоксальном сведении вместе трех независимых друг от друга и иногда даже противостоящих друг другу направлений: во–первых, это приравнивание секса к грехопадению, что характеризует гностическую дуалистическую традицию. Гностицизм утверждает, что его последователи обладают прямым духовным познанием нашей реальности, состоящей из двух противостоящих сил: света и тьмы, добра и зла. Материальный мир размножения — по определению зло и был создан низшим небесным создателем/демиургом, а не самим Богом (секта скопцов, чьи представители мужского пола добровольно кастрировали себя, глубоко повлияла на Платонова). Второе направление составляет биотехнологическая перспектива тотальной регуляции или даже упразднения секса, а третье — товаризация секса в капиталистическом обществе потребления. Современная биотехнология предоставляет новый способ реализовать древнюю гностическую мечту избавления от секса, но приспособление, реализующее эту мечту, создано капитализмом и представляет собой величайший товар.

Задним числом приспособление, придуманное Пла–тоновым, в аккурат подходит к ныне происходящим переменам в главенствующей либидинальной экономике, в которой отношение к человеческому Другому постепенно замещается пленением индивидов тем, что Лакан обозначил неологизмом «les lathouses»: потребительскими приспособлениями, привлекающими либидо обещаниями принести наслаждение в избытке, но на деле воспроизводящими лишь саму нехватку. (Наслаждение, доставленное пластиковой секс–игрушкой, всегда оставляет нас желающими большего — чем больше мы ей пользуемся, тем сильнее чувствуем необходимость воспользоваться ей еще.)

* * *

Так психоанализ подходит к либидинально–субъективному влиянию новых технологических изобретений: «технология является катализатором, она увеличивает и усиляет нечто уже имеющееся»[44]— в данном случае фантазматический виртуальный факт. И, конечно же, это воплощение меняет всю совокупность: когда фантазия воплощается, когда фантазматический объект появляется непосредственно в реальности, реальность меняется. На современном рынке можно найти приспособление, близкое к представленному Платоновым, – так называемое «устройство для тренировки выдержки», – приспособление для мастурбации, похожее на фонарик (чтобы носить его с собой без стыда). Эрегированный пенис помещается в отверстие сверху, и устройство двигается вверх–вниз до достижения желаемого. Приспособление доступно в разных цветах, степенях тугости и формах, имитирующих все три основных отверстия для половой пенетрации (рот, вагина, анус). При его покупке покупается один частичный объект (эрогенная зона), лишенный неловкого дополнительного довеска в виде цельного человека. Тогда как фаллические вибраторы были доступны уже давно, «устройство для тренировки выдержки» делает еще один шаг, предоставляя их мужской вариант.

Как нам справляться с этим дивным новым миром, подрывающим основные предпосылки нашей общественной жизни и глубинного самопостижения? Идеальным решением было бы, конечно, вставить вибратор в «устройство для тренировки выдержки», включить оба и оставить все веселье этой «идеальной парочке», сведя нас, человеческий субъект, до статуса отстраненного наблюдателя механического взаимодействия. Так мы приходим к буддизму: если после достижения буддистского просветления — полного внутреннего отрешения от материальной реальности — мы бы вступили в половой акт, не было бы наше восприятие полностью тождественным наблюдателю акта между двумя секс–устройствами? Что, если растущая популярность буддизма — не просто мода? Двумя характерными свойствами нашей эпохи являются рост мирового капитализма с его безумным ритмом самовоспроизводства и ключевая роль науки. В обоих случаях буддизм выступает как самая адекватная реакция: как субъективная позиция, наиболее способная тягаться с мировым капитализмом и научным мировоззрением.

Хотя буддизм позиционирует себя как средство против стрессов и напряжений капиталистической динамики, позволяющее нам отойти в сторону, сохранив внутренний покой и «Gelassenheit» (безмятежность), на деле он работает как идеальная идеологическая добавка к капитализму. Здесь следует упомянуть широко известную тему «шока будущего», т. е. неспособности сегодняшних людей психологически справляться с ошеломляющей скоростью технологического развития и сопровождающими ее общественными переменами. Все слишком быстро меняется: до того, как мы успеваем привыкнуть к одному изобретению, оно уже замещается другим, так что все большее количество человек не может выработать даже самую простую «когнитивную карту» для понимания этих перемен. Обращение к таоизму или буддизму составляет выход из этого положения, действующий куда лучше отчаянного погружения в старые традиции: вместо попытки справиться с ускоряющимся технологическим прогрессом и общественными переменами, следует отречься от самой попытки сохранять контроль над происходящим, отказываясь от него как от выражения современной логики господства. Вместо этого следует «отпустить себя», плыть по течению, вместе с тем сохраняя внутреннюю дистанцию и безразличие по отношению к безумному танцу ускоряющегося прогресса — дистанцию, основанную на знании, что все эти социальные и технологические взлеты представляют собой в конце концов всего лишь иллюзорное распространение видимостей, не имеющих отношения к самому сокровенному ядру нашего бытия. Велик соблазн здесь воскресить скандально известное марксистское клише религии как «опиума для народа». «Западно–буддистский» медитативный путь, возможно, является самым эффективным способом нашего полного участия в капиталистической динамике, сохраняя видимость здравомыслия. (Если бы социолог Макс Вебер дожил до наших дней, он бы определенно написал дополнение к своему основополагающему тексту, «Протестантская этика и дух капитализма», и назвал бы его «Таоистская этика и дух мирового капитализма».)

И разве то же самое не касается в еще большей степени тревожных выводов современной нейронауки? Разве не является буддизм и в этой сфере единственно последовательным ответом? Нейронауки говорят нам, что понятие Я как свободного независимого субъекта — всего лишь субъективная иллюзия, что Я не существует, а существуют лишь объективные нейронные процессы. Ключевой вопрос здесь: как нам, людям, относиться к этому выводу? Возможно ли не просто мыслить мир без Я как теоретическую модель, но также и прожить его? Жить «будучи никем»? Философы и ученые здесь предлагают различные ответы. Преобладающее отношение — смириться с зазором между научным взглядом на нас и нашим повседневным самовосприятием, согласно которому мы — независимые агенты: хотя наука и говорит нам, что Я и свободы воли не существует, мы всегда будем относиться к самим себе как к Я, так же как говорим, что Солнце восходит и заходит, хотя и знаем что Земля вращается вокруг Солнца.

Некоторые философы (такие, как Юрген Хабермас) утверждают, что наше восприятие самих себя как независимых агентов, несущих ответственность, является не просто необходимой иллюзией, но необходимым трансцендентальным условием научного знания. Хабермас разработал эту позицию в ответ на манифест, в котором одиннадцать заслуженных немецких нейроученых утверждают, что наше обычное понятие свободы воли находится на грани опровержения новейшими открытиями нейробиологии: «Мы стоим на пороге грядущих и скорых значительных перемен в нашем видении самих себя»[45]. Для Хабермаса, тем не менее, научная объективация людей «предполагает участие в интерсубъективно учрежденных системах языковых практик, чья нормативная валентность обуславливает мыслительные действия субъекта»[46]. Другими словами, нам никогда не следует забывать, что научный образ человека как нейробиологической машины — результат коллективных научных практик, в которых мы действуем как свободные разумные агенты.

Также некоторые нейроученые (такие как Патриция и Пол Чёрчленды) утверждают, что мы не привязаны биологически к нашему обиходному представлению о людях как свободных, независимых Я: такое самовосприятие обусловливается ограниченностью сферы нашего традиционного знания, так что мы вполне можем представить себе новое обиходное самовосприятие, находящееся на уровне нашего нового научного образа человека, и стремиться к нему. Принятие этого научного образа и включение его в нашу обычную жизнь лишит нас некоторых иллюзий (свободы, ответственности), но также сделает наши социальные практики менее карательными и угнетающими. Проблема этой позиции заключается в ее скрытой наивности: придерживающиеся ей ученые каким–то образом полагают, что свободный субъект все еще действует, свободно выбирая, как изменить свою «природу». Так мы возвращаемся к нашему исходному вопросу: может ли человек прожить тот факт, что Я не существует, и испытать этот факт в виде непосредственного психического состояния? Утвердительный ответ на этот вопрос дал современный немецкий философ и нейроученый Томас Метцингер[47].

Метцингер признает, что мы не можем не воспринимать себя как Я: мы знаем (в чисто эпистемологическом смысле объективного познания), что существует субстанциальное Я, за исключением одного контекста: буддистского просветления, в котором Я прямо, в его глубочайшем опыте самого себя, принимает свое собственное несуществование, т. е. распознает себя как «симулированное Я», репрезентативный вымысел. Подобное просветленное сознание больше не является самосознанием: не я распознаю себя как агента моих мыслей; «мое» сознание является непосредственным сознанием системы без–я, знания без–я. Другими словами, существует связь между позицией радикальной нейро–науки и буддистской идеи «атман» (несуществования Я): буддизм предоставляет некую субъективную событиезацию научного когнитивизма. Событие имеет место, когда мы полностью принимаем результаты нейронаук как Событие просветления, достижение Нирваны, освобождающей нас от ограничений нашего Я как независимого субстанциального агента. Но действенно ли это решение?

Так как буддизм берется решить проблему страдания, его первая аксиома гласит: мы не хотим страдать[48]. (С фрейдистской точки зрения, уже эта аксиома проблематична и далеко не очевидна — не только из–за некоего скрытого мазохизма, но из–за глубочайшего удовлетворения, вызываемого страстной привязанностью. Я готов страдать ради политической цели; когда я страстно влюблен, я готов отдаться страсти, даже если я заранее знаю, что она, скорее всего, приведет к катастрофе и что я буду страдать с окончанием романа. Но даже если меня спросят в момент моего страдания и горя: «А стоило ли оно того? Ты уничтожен!», ответом будет безусловное «Да! Каждая минута того стоила! Я готов повторить все сначала!».) Источник страдания кроется в неутолимом желании людей к вещам, даже обладая которыми люди никогда не будут довольны. Цель буддистской практики — освобождение от страдания (просветление, пробуждение) – все, что делает буддист, имеет своей конечной целью достижение просветления. Буддистская практика первым делом ставит акцент на нравственности, ведущей к просветлению, но нравственность является только первым шагом на этом пути. Человек, стремящийся к просветлению, должен вступить на нравственный путь и упорно ему следовать, чтобы достичь последней цели — свободы от страдания. Вести себя надлежащим образом недостаточно, необходимо также надлежащее познание.

Таким образом, буддистская практика начинается с поведения, с анализа (и изменения) наших действий. В буддизме нет никаких высших сил (таких как боги), диктующих нам наши действия или осуждающих их извне; наши действия создают свои собственные имманентные критерии на основе того, как они подходят к их общему контексту и как они увеличивают или уменьшают страдание (наше и всех чувствующих существ). Именно это подразумевается под понятием «карма» — мы никогда не действуем обособленно, наши действия оставляют следы, и эти следы (хорошие, плохие или безразличные) продолжают преследовать действующего и спустя долгое время после совершения действия. Здесь играет роль привычная обиходная нравственность: в качестве первого шага буддистской практики мы учимся распознавать и постепенно избавляться от нездоровых действий, разворачивающихся на трех уровнях: тела, речи и разума. Есть три нездоровых телесных действия, которых следует избегать (убийство, воровство, распутство), четыре нездоровых речевых действия (ложь, клевета, грубая речь и сеющие распри сплетни) и три действия разума (жадность, гнев, заблуждение). Когда мы постепенно сводим эти нездоровые действия на нет, следуя «среднему пути» избегания крайностей, мы близки — хотя пока еще не готовы — достичь состояния просветления, в котором мы приходим к бесстрастию по отношению к вещам и таким образом освобождаемся от страдания (дуккха) и от бесконечного круговорота перерождения (самсара). Что же случается с нашей кармой, когда мы оказываемся в Нирване (буддистском «низведении [destitution] субъекта»)? Остаются ли за нашими действиями «хорошие следы»? Ответ буддизма: нет, когда мы находимся в Нирване, наши действия не оставляют никаких следов, так как мы находимся на расстоянии от Колеса Желания — мы не включены в него. Но здесь возникает проблема: если умеренные благие деяния (согласно тем элементарным принципам нравственности, с которых начинается буддистская практика) помогают нам избавиться от наших чрезмерных привязанностей, то разве не можем мы, достигнув Нирваны, творить даже жесточайшие злые поступки таким образом, чтобы они не оставляли кармических следов, потому что мы совершаем их на расстоянии? Разве не была бы эта способность опознавательным знаком истинного Бодхисаттвы? Это не просто результат абстрактной спекуляции, но исторической реальности: существует долгая традиция буддистских воинов, от древнего Тибета до современных Японии и Таиланда, утверждающих, что отстраненное отношение просветления приводит к созданию совершенного хладнокровного и безжалостного убийцы[49].

Чтобы прояснить это важное утверждение, следует взглянуть на ключевой момент буддистского пути — возвратную перемену от объекта к самому мыслящему: сначала мы выделяем то, что нас беспокоит, причину нашего страдания; затем мы меняем — не объект, но себя, то, как мы относимся к причине (тому, что кажется нам причиной) нашего страдания: «Что было исключено, так это всего лишь ложное понимание своей истинной сути. То, что всегда было иллюзорным, таковым и осознается. Ничего не меняется, кроме перспективы наблюдателя»[50]. Эта перемена причиняет огромную боль, она является не просто освобождением, шагом к кровосмесительному блаженству фрейдистского «океанического чувства», но также жестоким опытом потери почвы под ногами, лишения самой знакомой частицы своего бытия. Поэтому путь к буддистскому просветлению начинается с сосредоточивания на самом простом чувстве «оскорбленной невинности», беспричинного страдания от несправедливости (любимой теме нарциссистских мазохистских мыслей): «Как она могла так со мной поступить? Я не заслужил такого обращения»[51]. Следующим шагом становится переход к самому Эго, к субъекту этих болезненных эмоций, и обнажение его ускользающего, малозначительного статуса — агрессию по отношению к объекту–причине страдания следует направить на Я. Мы не восстанавливаем поврежденное, мы постигаем иллюзорную природу повреждений подлежащего восстановлению.

Но здесь мы наталкиваемся на основную неясность в структуре буддизма: является ли Нирвана, цель буддистской медитации, лишь переменой в отношении субъекта к реальности? Или же целью является фундаментальная перемена самой реальности, так что все живые существа избавляются от своего страдания и все страдание исчезает? Другими словами, не оказывается ли стремление достигнуть Нирваны между двух диаметрально противоположных крайностей — минималистской и максималистской? С одной стороны, реальность остается такой, какой она была, и ничего в ней не меняется — она просто воспринимается как то, что есть, лишь несущественным течением явлений, не имеющих влияние на пустоту в центре нашего бытия. С другой стороны, цель стои́т изменить саму реальность так, чтобы в ней больше не было страдания, чтобы все живые существа достигли Нирваны.

Эта ключевая проблема встречается в разных вариантах и формах: (1) когда мы достигаем просветления и освобождаемся, следует ли нам оставаться в этом состоянии или же, из любви к страдающему человечеству, нам следует вернуться и помочь другим освободиться от страдания? (2) Возможно ли преодолеть пробел между просветлением и этическими поступками: «Как от метафизического понимания, что Я не существует, перейти к этике сострадания и любящей доброте к другим, у которых также нет Я?»[52]. (3) Как отличить счастье, достигнутое тяжелым трудом, дисциплиной и медитацией, от счастья, достигнутого наркотиками (или другими химическими средствами, ложными убеждениями и т. д.), если нет имманентного качественного критерия, позволяющего различать виды счастья? Другими словами, «незаслуженное» счастье все равно является счастьем. (К тому же, если мы знаем, что счастья можно достигнуть химическими способами, разве мы не оказываемся вынужденными признать, что все счастье основано на химических процессах, включая происходящие в нашем мозге при медитации?) Следовательно, между заслуженным и незаслуженным счастьем нет разницы — в обоих случаях имеет место лежащий в их основе химический процесс. Другими словами, если просветление можно вызвать химическим путем («таблеткой просветления»), будет ли это истинным просветлением, аутентичным духовным Событием?

Тупики, в которых оказывается буддизм, указывают — очень сложно, если не невозможно, избавиться от понимания субъектности в смысле свободной агентности, несущей ответственность. В простой покорности судьбе или в отношении к себе как к объекту, части нейробиологической реальности, всегда есть нечто ложное. Эта ложность достаточно проясняется в рассказе Теда Хьюза о том, как он предал Сильвию Плат. Если в истории современной литературы и есть человек, испытавший этическое поражение, то это Тед Хьюз. Истинной Другой Женщиной, стоящей в центре истории Хьюза и Плат, но игнорируемой обеими сторонами, была Ася Вевилл, темноволосая еврейская красавица, пережившая холокост и ставшая любовницей Теда, ради которой он и бросил Сильвию. Тед будто бы бросил жену и женился на «безумице на чердаке» — но как она обезумела? В 1969–м она покончила с собой точно так же, как Сильвия (отравилась газом), но убила вместе с собой и Шуру, свою дочь от Хьюза. Почему? Что довело ее до этого жуткого повторения? Здесь заключается истинное этическое предательство Хьюза, а не в его разводе с Сильвией. Касаясь этой темы, его «Письма ко дню рождения», с их фальшивой мифологизацией, превращаются в этически отталкивающий текст, виня во всем темные силы Судьбы, управляющие жизнями, и рисуя Асю в роли темной соблазнительности: «Ты — темная сила. Ты — темная разрушительная сила, погубившая Сильвию»[53].

Вспомните строки из «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда: «Потерю одного из родителей можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на небрежность». Разве не подходит то же самое к Теду Хьюзу? «Потерять одну жену путем самоубийства — это можно рассматривать как несчастье, но потерять двух жен — это похоже на небрежность…» Версия Хьюза — длинная вариация на тему Вальмона «я не виноват» из «Опасных связей»: это не я, это Судьба. Как пишет Хьюз, ответственность есть «вымысел, действующий только в мире, где моралистами являются юристы»[54]. Вся его болтовня о Женственной Богине, Судьбе, астрологии, и т. д. ничего не стоит с этической точки зрения, являясь лишь упражнением в мифологизации, целью которого составляет перенос вины на Другого. На уровне практическо–этической жизни, любая попытка просто отмахнуться от ответственности и представить себя в качестве несвободного механизма оказывается захвачена двойной связью свободы: да, мы обречены, нами движет Судьба, всяким манипулятором манипулируют, всякий свободный агент, решающий свою судьбу, введен в заблуждение, но просто поддержать и принять это положение беспомощности перед лицом высших сил также является шагом по направлению к иллюзии, эскапистским избежанием груза ответственности.

Мы не можем избежать лап Судьбы, но также не можем избежать ответственности, ссылаясь на Судьбу. Разве не поэтому психоанализ так точно иллюстрирует наше положение? Да, мы смещены, пойманы в странные сети, переопределены механизмами бессознательного. Да, мной говорят в большей степени, чем я говорю, через меня говорит бессознательный Другой, но простое принятие этого факта (ради отрицания любой ответственности) также неверно и является самообманом. Психоанализ наделяет меня куда большей ответственностью, чем традиционные законы морали; он делает меня ответственным даже за то, что находится вне сферы моего (осознанного) контроля.

Это значит, что субъектность (в смысле свободной независимой агентности) нередуцируема — мы не можем от нее избавиться, она продолжает сопровождать любую попытку уйти от нее. Современный натурализм и буддизм на деле дополняют друг друга, хотя может казаться, что они друг другу противостоят (холодный научный рационализм против эфирной буддистской духовности), они объединены своим отрицанием Я как свободного агента, наделенного ответственностью. Но тупиковость обеих позиций показывает, что Событие, которое они символизируют — Событие радикальной натурализации человека благодаря нейронаукам, Событие просветления, достижения Нирваны в буддизме, – в конечном итоге терпит провал: истинным Событием является Событие субъективности как таковое, каким бы иллюзорным оно ни было. Нашей следующей остановкой будет западная философия, достигшая своего апогея, мысля субъективность. Мы постараемся продемонстрировать, как статус субъективности сам по себе событиен.