Войдя в музей, Карл нахмурился и стал думать, какие вещи можно починить и под каким предлогом. Посмотрел на свой драгоценный шкаф и с досады прикусил указательный палец. Поднял жестяного рыцаря и с нетерпением ждал утра, чтобы отправиться на фабрику: ему захотелось работать, надо было наверстать, что он запустил (как ему казалось) в последние несколько недель. Позвонил по телефону своим друзьям, с которыми связан был на политической почве, предложил им сейчас же встретиться в ресторане и до поздней ночи засиделся с ними в оживленной беседе.

Почему этот агитатор Пауль именно теперь приехал сюда стало ему ясно только из разговора с друзьями.

Государство собиралось нанести новый удар по заработной плате, предприниматели наседали, требуя, чтобы оно, в качестве крупного предпринимателя, выступило с почином снижения ставок; соответствующий закон, касающийся железных дорог и других видов транспорта, в ближайшие дни выйдет; по всем признакам, вспыхнут стачки, размах их трудно, конечно, предвидеть.

Наутро Карл проснулся очень рано. Установил, что появление этого человека, этого агитатора, как-то успокоило его. Жаль, что это не случилось раньше. Из-за этого человека убиваться десять долгих лет! Из-за его пустых бредней! Непостижимо. Надо быть сумасшедшим. Я бесконечно благодарен матери, сумевшей разглядеть его.

И Карл, вспоминая вчерашний политический разговор в ресторане, думал об организационных выводах, которые он должен из него сделать. Он колебался между двумя возможностями: написать в полицию спешное письмо без подписи (смотри старые дела) с указанием местопребывания Пауля (тогда он отомстит ему); что-либо радикальное непременно должно произойти; вдобавок ко всему, этот парень еще осмелился переступить его порог (как раз в ту минуту, когда он превратил в кучу осколков свой чудесный музей; в конечном счете Пауль в этом тоже виноват. Пускай он поплатится, он должен поплатиться, поплатиться за его, Карла, жизнь, и за жизнь многих людей) — или позвонить Эриху и предупредить его относительно Пауля.

На фабрике ему принесли письменное приглашение явиться в таможню для дачи показаний. На повестке стояло: «срочно», просьба была притти завтра же утром. Карл мгновенно понял, в чем дело. Он отдал распоряжение продолжать разборку машин и пересылку их по частям за границу, где он основывал филиал своей фабрики. Кто-то на него донес. Кто? Конкуренты, случайная ревизия, обозленные рабочие? Так или иначе, но повестка не произвела на Карла никакого впечатления, все устроится, он вызвал своего врача, чтобы тот написал ему на несколько дней свидетельство о болезни, и послал доверенного в таможню, чтобы частным путем, может быть, «металлическим» рукопожатием замять дело. Ему нужна свобода действий для сведения счетов — он не знал точно с кем.

В том, что он, перевозбужденный, накачиваясь вином, таскаясь чорт знает где, делал с собой, было что-то бредовое. По собственному почину, он через посредство адвоката устраивает встречу с Юлией, это его идея, рецидив, Юлия — его жена, она должна ему помочь, его душит отвращение к разврату, в котором он, загнанный, погряз, у него нет другого выхода. В столовой адвоката, — тот оставляет их одних, — он молит Юлию о спасении. Этот человек, с затравленным землистым лицом, с большими мешками под глазами, который сидит с ней рядом и теребит бахрому скатерти, совершенно невероятно! — Карл. Он не говорит больше так странно и таинственно об ужасной борьбе за нее, он спрашивает (ни слова о детях) о Хозе, и она видит, как глаза его при этом вспыхивают, мерцают. Значит, он все еще страдает, и она дрожит от страха, как бы он чего-нибудь не сделал Хозе. Но она чувствует, что здесь примешаны какие-то другие мотивы, что для него уже вся их совместная жизнь погружается в небытие, трудно понять, чего он добивается, куда его влечет. Целый час она слушала его шопот, его жалобы, превозмогая себя, позволила ему целовать себе руки (омерзительно, не могу я!) И он успокоился, она чувствует. Это был порыв, его потянуло ко мне, теперь он снова отдалится, но что мне с ним делать, почему он не может найти кого-нибудь, кто помог бы ему, я на это не способна, я не могу больше.

И вот они встают, нельзя больше сидеть здесь, в чужом доме. Она спрашивает о квартире, о горничной, он молчит, точно к чему-то прислушивается, потом вдруг страшно тихо, с открытым лицом спрашивает о детях, глаза его застилают слезы, она что-то отвечает; он говорит, как конченный человек, как умирающий, забывает, уходя, протянуть ей руку, она робко протягивает ему свою, заметив это, он мотает головой и говорит:

— Ах, Юлия, не прикасайся ко мне, — запачкаешься.

Она не в состоянии вернуться после этого разговора домой, она думает, у кого бы спросить совета, у кого-нибудь из чужих, не у Эриха. И она вспоминает о старом директоре школы, где она училась, директор давно уже вышел на пенсию, он часто бывал у них дома, это был добрый и умный человек. И она едет к нему, время раннее. Старенький, сгорбленный, он сидит в кресле у окна, и на коленях у него раскрытая книга, эта книга ей знакома: роскошное издание одного древнего философа, подарок Карла к семидесятилетию директора. Он удивлен и обрадован неожиданному приходу своей бывшей ученицы, она просит его не вставать ей навстречу, придвигает к нему стул, завязывается разговор, и очень скоро они — у цели. Ученый кивает: он и другие видели, что к тому идет, в последнее время между нею и Карлом не все было ладно, это несчастье, особенно — для детей. Старик был очень доволен или только сделал вид, когда она сказала, что детям сейчас хороша. А о Карле ученый долго расспрашивал, затеи строго взглянул на свою бывшую ученицу:

— Карл — боец, — говорит он, — мужественный человек, он своими силами пробился на то место, которое занимает. А сейчас он во власти демонов, которых боги посылают человеку. Возможно, что он победит их, а, может быть, падет их жертвой.

Юлия удивленно смотрит на него, ничего не понимает:

— Что же мне делать?

— Быть начеку. Не вмешиваться.

— Но ведь это жестоко, господин директор.

— Нисколько. Он не из слабосильной породы нынешних людишек. Вы на меня не сердитесь, Юлия, я считаю, что вы хорошо сделали, уйдя от него, и желаю вам счастья. Вы давно уже были не на своем месте в качестве его жены.

— Я не понимаю вас. — лепетала Юлия, — ведь он болен, он душевнобольной.

Седоголовый старец со сморщенной пергаментной кожей, глядя в раскрытую на коленях книгу отвечает:

— В таких случаях так говорили во все времена.

Юлия поехала домой. Люди не могут помочь друг другу, они бродят вокруг да около, открывают книгу и тут же забывают, с кем они говорили. Но что происходит с Карлом? Каким страшно чужим он был сегодня, больше, чем когда бы то ни было.

Она долго обнимала я целовала детей, выбежавших к ней навстречу. «Какое счастье, что я их вырвала у него!»

Она написала Хозе, что ей остается еще кое-что урегулировать в связи с ее разводом, но ни при каких обстоятельствах она с детьми надолго здесь не останется.

В ту пору во многих газетах появилось — и по глупости десятки газет это подхватили — сообщение об ужасных событиях в других странах (кто знает, не то же ли самое происходит и у нас?). На этот раз речь шла не о пожарах, убийствах или наводнениях, а об ужасах рекордных урожаев, об изобилии хлеба, вина и всего прочего, которое принес этот год. Земля не посчиталась со страданиями человечества, рабочая сила была в жестоком избытке, стояли наготове машины для переработки сырья, вагоны, пароходы, грузовые суда. Великое проклятие готово было обрушиться на людей, столько мучившихся. Уже косцы на полях с тяжелым сердцем смотрели на растущее количество стогов, благодарственные празднества в честь урожая проходили под знаком подавленности — только совсем юные и совсем неопытные плясали по установившемуся обычаю, лица же стариков нагоняли тень на веселье. Но на берегу теплых горных рек, где горные склоны, покрытые виноградниками, подставляли свои зеленые хребты солнцу, там радость была непобедима, шум, смех, веселье наводняли села и небольшие городки, веселились и стар и млад, молодой божественный напиток развязывал языки и души, а позже эти люди сидели по подвалам, под сводами погребов, проклятие вкатывало в погреба бочку за бочкой, нехватало погребов. И виноградари перестали срезать виноград, неснятые золотистые гроздья клевали птицы, а когда пришло время продавать первые партии вина, люди собирались, подумали и стали по ночам (днем стыдно было, стыдно было солнца, сотворившего эту божественную влагу) бочку за бочкой выливать в воду опьяняющий напиток, отчего река мутилась и бурлила.

И рыбы могли упиваться допьяна, и камыши, и водоросли с жабами, лягушками и стрекозами могли такую песнь вознести к солнцу, какую солнцу никогда еще не случалось слышать; они могли восхвалять людей, которые думали о них и уделяли им от щедрот своих. Но людей постигла кара, они вовсе не были богатыми, и те, кто при свете луны и фонарей выливал вино в илистую воду, горевали еще сильней, чем те, кто позже узнал об этом. Они чувствовали всю постыдность толкавшей их на это необходимости. Но если бы они не опустошали бочек, кто платил бы за вино, которого было почти столько же, сколько воды? А если бы никто не платил за него, на что бы жили они, виноградари, батраки, рабочие? И участь, постигшая в этот проклятый год вино, постигла и горы всякого хлеба. Его жгли, примешивали к нему красящие вещества, чтобы сделать пригодным только для скота, меж тем как улицы кишели миллионами голодных бедняков. Но истреблять хлеб было необходимо, ибо люди были сыты не хлебом, а деньгами.

Когда глупые газеты раструбили об этом по всему миру, всюду, во всех странах начались глубокие волнения. Новость эта производила впечатление сенсации только на ограниченных людей, многие толковали о преувеличениях и подстрекательских слушках. Но она все же буравила людские толщи, умники и ученые, тотчас же всплывшие на поверхность, высказывали свое мнение по поводу событий, они находили их совершенно непонятными и этим только усугубляли зло.

И тогда возникло и быстро разрослось чувство, что так дольше продолжаться не может, откуда-нибудь да должна притти помощь, хотя бы от самого чорта. Царствующий дом держался в тени, правительство же его действовало с холодностью и жестокостью, характерной для властителей этой страны; ибо с народом у них был заключен сатанинский договор: они обещали и обеспечивали ему порядок и спокойствие, народ же продавал им за это свою душу. Ибо, когда нависла недвусмысленная угроза осадного положения и недвусмысленного образования нового кабинета, — куда девалась оппозиция, новое течение, радикалы, от которых исходил прежде свежий ветер? Они «выросли», они стали партией, они укомплектовались собственными профессиональными союзами, газетами и своевременно поняли свою задачу, а именно: отбивать приверженцев у других партий. Можно ли было ждать от них помощи?

Пауль работал в городе.

Он посещал собрания трамвайщиков, автобусных шоферов и кондукторов. Его никто не знает, его считают иностранцем, изгнанником, кое-кто даже подозревает в нем шпика, он не произносит речей, его прежняя способность собирать вокруг себя людей — оказывает свое действие. Он обращается к молодежи и к людям, еще сохранившим стойкость. Это та самая столица, где в пору его юности его окружали борцы, умевшие итти на смерть, здесь он надеется если не одержать победу, то хотя бы загнать врага в тупик. Правительство опубликовало свой проект, организации совещались, как реагировать; и тут вокруг Пауля стал группироваться боевой батальон рабочих к которому тянулась провинция и который сумел добыть себе оружие.

— Единственно сколько-нибудь стоящая организация у противника, — говорил Пауль, — это армия, и поэтому нам тоже надо иметь армию.

Эриха, у которого Пауль жил в первые дни, поразил этот человек, его бессменно, точно телохранители, сопровождали двое юношей. Эрих неохотно дал ему приют, так как ему довольно прозрачно намекнули, что речь идет о важной личности, и Эрих, подавленный и запуганный, не желал никаких дальнейших разъяснений на этот счет и лишь терпеливо ждал, пока они найдут другую квартиру (что случилось уже через день). Незнакомец проявил интерес к Эриху. Он осматривал оборудование аптеки, пил и болтал с Эрихом и обоими юношами до глубокой ночи, это был очаровательный светский человек. Эрих садился к роялю, незнакомец пел под его аккомпанемент уверенным своим голосом; с какой-то ненасытностью слушал он обо всем, что касалось театра и новостей литературы. Несколько дней спустя он еще раз зашел к Эриху и стал расспрашивать об его брате, он хотел знать, как стал Карл этаким атаманом разбойничьим, этаким извергом (он ни словом не выдал своего знакомства с Карлом), но Эрих, чувствуя беспокойство от пристального взгляда и властного тона этого человека, стал рассказывать, как он привязан к Карлу, как много Карл сделал для семьи, как с собственной семьей ему не повезло.

— Я слышал, что жена его, забрав детей, сбежала.

Эрих испугался, но незнакомец похлопал его по плечу:

— О высоких особах обычно все известно. Предупредите его. Ему следует покинуть линию огня. Малейшее промедление может кончиться для него плохо.

— Что я должен сделать?

— Мы не злопамятны. Мы не завидуем высоким господам и их обременительным дамам. Намекните ему. И скажите, от кого вам все это известно.

И этот, ни на кого не похожий, гордый и властный человек, удобно расположившись на диване, устремил, казалось, все свое внимание на Эриха. — Что побуждает Эриха, — интересовался он, — прятать у себя людей, во всяком случае, чуждого ему класса? Неужели голая филантропия? Эрих признался: это получилось как-то само собой, политических убеждений у него нет, люди просто приходили, многие нравились ему.

Незнакомец чрезвычайно одобрительно к этому отнесся и кивнул своим спутникам:

— Никаких политических убеждений! Только бы сохранить независимость. А если бы вас взяли в работу и вам бы пришлось, как это говорят, решать — что бы вы сделали?

Эрих рассмеялся.

— Я слишком толст, ко мне не подступятся, людям моего веса не грозит необходимость принимать решения.

— У вас нет семьи, жены?

— Жен немало, но семьи нет. И в этом смысле мне также не предстоит решать. На меня нельзя положиться. Я ни от одной женщины не могу потребовать, чтобы она взяла все на одну себя, мне приходится распределять свой вес.

Они весело расхохотались. Незнакомец сказал:

— Бог свидетель, вы человек совершенно иного типа, чем ваш брат, один из хозяев индустрии. Он продал душу чорту, который хватает здесь всех от мала до велика, и он должен командовать.

Это доставляет ему удовольствие. Он забывает лишь, что люди не дерево и что их нельзя безнаказанно все время строгать и полировать.

И у них завязалась пространная беседа, старательно поддерживаемая Эрихом, которому хотелось как можно больше узнать о своем интересном госте, чтобы потом рассказать о нем Карлу.

— Видите ли, господин аптекарь, — сказал хорошо настроенный гость, отведавший эриховских настоек, — вы учились, и вам это нужно было для получения диплома. Возможно, что вы лишились при этом доброй доли вашего здравого смысла, — не в обиду вам будь сказано. Ну, признайтесь, в состоянии вы посмотреть на человека без тысячи всяких идей, которыми вам набили голову? Нет, не в состоянии. Аптекарь, между прочим, должен быть врачом, как и врач — аптекарем. О ваших коммерческих талантах, я, глядя на ваш магазин, — вы меня простите, — невысокого мнения.

— Да и я тоже, — откликнулся со вздохом Эрих, — сюда почти никто и не заходит.

Незнакомец закурил. Через некоторое время он сказал:

— С ненавистью надо родиться или взрастить ее в себе, — это наша первая заповедь.

И снова заговорили о Карле и об индустрии. Эрих заявил, что он готов собрать нужные сведения, незнакомец серьезно посмотрел на него.

— Возможно все и под все можно подвести свои мотивы, я не хочу вводить вас в искушение, но вас, к примеру, могут подвергнуть пытке, чтобы выжать какие-нибудь сведения обо мне. Кстати, не советую вам, хотя бы одним словом, проговориться. Поглядите только на господ, которым молится ваш брат, и подумайте, зачем они строят рядом с дворцами казармы и тюрьмы? Не потому ли, что иных средств удержать власть, как угнетенье и жестокость, у них нет? Они должны держать людей в страхе и невежестве. Ибо их благополучие основано на лжи, они пусты, как высохший орех, но они существуют, сидят наверху, сохранили прежний ореол, они — наследники многих поколений, они почивают на чужих лаврах и мыслях. Сила, имеющая цель и разумную задачу, называется властью. Но сила, лишенная смысла, — это насилие, и иным не может быть. Наши властители — узурпаторы, поэтому у них нет ни величия, ни авторитета, и поэтому они вынуждены одалживать пушки, винтовки и мускулы. О, это старый, низкий метод, так можно долго существовать, можно на сто лет пережить собственную смерть. В их руках теперь промышленность, финансы, торговля. Хищный сброд стал здесь в стране подлинными господами. Этим охотникам за наживой, этой самой тупой и жалкой сволочи, какую только когда-либо носила на себе земля, этим разбойникам и их продажным писакам высокие господа дали полную свободу действий, за что те их и содержат. И это их (он повысил голос) непростительное преступление, за которое они ответят.

— А массы, мелкий люд, рабочие?

Незнакомец нахмурил лоб под редкими светлыми волосами:

— Многолетнее рабство или полурабство, — а это хуже полного рабства, — искалечило их, от ученого до чистильщика сапог.

Эриху страшно хотелось рассказать Карлу о своем госте. На следующий же день он отправился на фабрику. Карл высмеял его и посоветовал не брать на себя роли парламентера.