В эту пору насилия, растерянности и слабости, когда промышленность корчилась, охваченная параличом, когда болезни одних стран перебрасывались на другие, люди стали воздвигать здания безумия, по которым, как по пирамидам и Вавилонской башне, позднейшие поколения могли воссоздать картину эпохи. Это были невидимые стены таможенных рогаток, горы, сложенные из декретов, но такой высоты и прочности, что наиболее устойчивые и необходимые товары, и те не могли переползти поверх них.

Нашлись люди, у которых оказался недозволенный здравый смысл, подсказывавший им выход из положения. Многие (хотя и не очень большое число) перекочевывали с места на место (при этом надо было преодолеть паспортные преграды, а осилив их, люди натыкались на загородки профессий, переходили от одной работы к другой, опускаясь все ниже и ниже), но и тут их ждало разочарование, всегда кто-нибудь опережал. Деньги, грязные деньги, давным-давно уже самыми темными путями переводились за границу, в ценных бумагах, заключенных в конверты, они перелетали океаны и земли, они превратились в нового вида перелетную птицу, за которой охотились птицеловы, они реяли, реяли, хлопали крыльями, ища, где бы опуститься. Только фабриканты и заводчики с разбухшими головами сидели на своих фабриках, оборудование их было добротное, с такими невероятно тяжелыми машинами никуда не убежишь.

Однажды Карлу оказали честь своим совершенно неожиданным, просто неправдоподобным визитом майор и его аристократическая супруга. Они держали себя неестественно натянуто, что никак не вязалось с обычной громкой суетливостью майора и страстностью его супруги. Они принесли с собой документ — договор между Карлом и майором, из которого вытекало, что майор во всякое время имеет право затребовать сведения о ходе дел на фабрике и вообще получить у Карла любые разъяснения. Майор и его жена были встревожены слухами о плохом положении дел, надо было лично заявиться к Карлу, пусть видит, что они не собираются отступать от своих прав. Карл испугал их своим видом, но говорил он довольно добродушно. Гости, которые пришли поинтересоваться, куда ухнули их деньжонки, доставили ему большое удовольствие. Нисколько не щадя их, он изобразил картину печального положения дел, но заверил, что им нечего беспокоиться, ибо он к этой лодке привязан, и если она сядет на мель, то и он вместе с ней; такое заверение, однако, при взгляде на давно не бритое серовато-зеленое лицо Карла, отнюдь не могло служить утешением. Мадам, с трудом скрывавшая свое бешенство, заметила язвительно, что заказы можно обеспечить, только имея хорошие связи, а если пренебрегают этими связями, то нечему вообще удивляться. На это Карл предложил ей, как совладелице, пустить в ход свои связи. Мадам молча и презрительно откинула назад голову. Они хотели, бы еще, — сказал майор, не предвидя ничего хорошего от этой беседы, — осмотреть фабрику. При обходе они узнали новость. Карл закрыл часть цехов, которые оказались нерентабельными, и теперь вел переговоры с одним из своих заграничных друзей о перенесении их за границу. При этих словах Карла мадам незаметно толкнула своего мужа. Более подробных сведений по этому поводу Карл не сообщил, лишь уклончиво сказал, что вопрос находится в стадии разрешения.

Покинув через полчаса эти весьма негостеприимные стены, мадам вне себя спросила майора, понимает ли он, что тут происходит? Карл растаскивает фабрику по частям! Сначала он погубил их деньги, а теперь он вывозит остатки оборудования. Фабрика принадлежит нам, мы — совладельцы. Чета всполошилась донельзя, оба видели уж на месте фабрики голую пустыню, точно они могли потерять намного больше того, что уж потеряли.

Карл раскаивался — он напрасно сказал им о загранице. Они могли использовать это для мести к ему. Когда одураченная чета стала шепотком делиться своей тайной с друзьями (кто станет вспоминать об их намерении определенным образом обеспечить свои деньги), друзья всплескивали руками, и слышались голоса: измена, грабеж среди бела дня, так всякий, кому его пашня не родит хлеба, может отправиться за границу (с каким бы удовольствием они сами, если бы могли, сделали это!). Майор и майорша могут быть спокойны, Карл не ускользнет от них, для этого существуют связи с налоговыми и таможенными инстанциями, и если в данный момент этих связей нет, то их можно установить. Карл взбунтовался против их класса, так пусть же он почувствует его силу.

На тесных и широких улицах городской бедноты, где вечерами бродил Карл, двигалось множество всякого народа, и здесь лучше, чем в центре города, заметно было то, что происходит. Вблизи слышны были проклятья и душераздирающие стоны людей, по которым ударяет безжалостный молот угнетения. Карл работал у себя на фабрике то в необычайном возбуждении, то тупо и безнадежно, все время напряженно ища выхода. С невероятными трудностями осуществлялось предприятие, о котором он намекнул майору и его жене, то самое, продиктованное отчаянием и, как он хорошо знал, недозволенное дело — частями переводить за Границу и некоторые установки и методы производства, которые, может быть, будут лучше окупать себя. Еще недавно это было бы просто и легко осуществить, теперь же это требовало уплаты огромных пошлин, если не запрещалось вообще. Налоги и пошлины вырастали непреодолимыми преградами, преграды эти предприниматели старались обходить на тысячу разных ладов, основывая, якобы, филиалы за границей, пересылая машины частями, под предлогом ремонта. В общем же это была несолидная работа. Ничего лучшего Карлу в голову не приходило.

Он продолжал вести двойную жизнь. На фабрике он был попрежнему суровым патроном, обремененным множеством забот. Вечером, при одной мысли о мертвом доме, ему становилось дурно. Лицо Карла и манера держать себя, изменились, дыхание стало медленней и глубже, в голосе зазвучала какая-то более мягкая нотка; порой секретарша, неожиданно войдя в кабинет, заставала патрона в мальчишески мечтательной задумчивости, он смотрел перед собой с простодушно-ласковой улыбкой. Часто случалось теперь, что патрон разговаривал со стариком-доверенным на личные темы, чего прежде никогда не бывало. Иногда, мрачно глядя из окна своего кабинета, он вдруг с ужасом осознавал, что он действительно погибший человек, без семьи, без дома, одно ему осталось, — эта стонущая, подыхающая фабрика, которая не жила и не умирала. И снова вспыхивала эта одержимость его; он, очертя голову, бросался в нее, она ускоряла его шаги, Юлия — Хозе, Хозе — Юлия, поймать их, они во всем виноваты, уничтожить обоих — и он шел к женщине, к женщине, безразлично, было ли в ней сходство с Юлией или не было. Ибо инстинктами его владела не любовь, рожденная в душе, связывающая со всем миром; грубые и неотесанные, они жили в глубине его существа как отвратительный отброс я лишь изредка поднимались на поверхность, искаженные и искажающие, нелепые и смешные в торжественном облачении супруга — как Юлия содрогалась. сталкиваясь с ними! Но вот облаченье это изодрано, оно снедает его и делает своей жертвой. Обессиленный, он молил: я не хочу, освободите меня кто-нибудь, спасите меня, не дайте мне погибнуть, так можно дойти до человекоубийства или самому отрубить себе голову. — И он блуждал по городу, трясясь от холода в теплый летний вечер, подняв воротник пальто, бродил он по улицам, где безнадежность и печаль (не общий ли у нее корень с его тоской?), рожденные другим горем, вновь поселились на своих старых квартирах. Он носился, он блуждал по улицам, не замечая. что тысячи и десятки тысяч носятся, подобно ему, в этой части города и в других, в других городах, все они потеряли оседлость, на месте стоят одни дома. Каждый из этих тысяч думал, что он один, но это было каиново клеймо, знаменье времени. брат не узнавал брата. Слепые люди, убитая правда! Власть и тщеславная наука могли торжествовать.

Вскоре Карл заметил и еще одно; хорошо было пить, много пить.

Ночь. Бедное загнанное человеческое тело лежит, лист, упавший наземь вместе со многими другими во время великого листопада, свернулся, ссохся. Карла ничего больше не трогало. Но в ночной тьме над ним зажигалось маленькое тихое пламя. От недели к неделе оно становилось ярче. Это было то пламя, которое по существу звалось «Карлом», пока гора еще не обрушилась на него. Карл видел теплые, хорошие сны. Он лежал неподвижно. Ему снилась большая, суровая фигура, она сидела и ходила, о чем-то говорила и что-то делала. Лицо было темное, как туча, и глаза могли бы заглянуть Карлу в самое сердце. Кто было это громоздкое существо — мужчина или женщина?

У этого существа было широкое львиное, гривастое лицо, сладостные и властные речи, ему можно было только подчиниться; как грозовая туча было выражение лица.

Приходилось ли тебе поздней осенью итти по лесу? Нога тонет в сплошной бурокрасной листве, но неожиданно то тут, то там глаз твой радует зеленый стебелек травы. Кажется, что опавшие листья задушат зеленый росток. Но нет, они рассыпаются, гниют.

Как — то вечером, довольно поздно, Карл воспользовался отсутствием горничной и в припадке жесточайшего душевного кризиса совершил варварское деяние. Ударив молотком по мозаичной двери своего редкостного шкафа, он разбил ее в куски, он размахивал молотом, обрушивая его на картины, вазы. Делал это он без всякого воодушевления и без всякого ожесточения. Работал с усердием добросовестного рабочего. Разбивая вещь за вещью, он отдавал себе полный отчет в том, что делает это без всякой злобы. Со звоном полетели на стол осколки чудесной старинной лампы. Одним ударом он свалил жестяного рыцаря. Раздался такой звон, что он затаил дыхание и прислушался, не идет ли кто. Он выпрямился, вышел, в столовую, постоял, прислушиваясь, в коридоре. Нигде ни звука.

Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Проходя мимо рояля, он задел его. Оглянувшись, он посмотрел на рояль, потянул огромное драгоценное покрывало, вышитое Юлией, вазы и фотографии покатились на ковер, он поднял покрывало с его длинной бахромой, бережно надел его на плечи и с серьезным видом прошелся по комнате. Опустившись в углу на стул, откуда виден был весь музей, он окинул его взглядом. Все было спокойно. Он убедился, что все лежало так, как раньше, на стене и на потолке ничего не шевелилось. Тогда он перебросил покрывало через голову и застыл. Сидел с закрытыми глазами. Прошло четверть часа, полчаса. Он вяло опустил плечи. Захотелось спать. Он отбросил с лица бахрому, посмотрел перед собой, зевнул. Встал, пошел, покрывало волочилось за ним. Он оперся, обессиленный и задумчивый, о стол, и вдруг, откуда-то из пустоты выплыла мысль и в одно мгновенье овладела им с дикой силой: смилостивиться над вещами, достать на кухне керосин и спички, облить их, пусть огонь испепелит все, беги, сбрось с себя этот платок, достань банку, спички, потом открой балконную дверь, взгляни вниз на улицу, наклонись глубоко-глубоко, попробуй перелезть через решетку, и если ты выпустишь ее из рук…

Звонок. Это в передней. Никто не отпирает. Горничная еще не вернулась. Кто бы это мог быть? Он вышел в столовую, подождал, схватил покрывало, засунул его в ларь, надел пиджак. Опять звонят. Кто это? Здесь я никого не принимаю. Время позднее. Подожду.

Снова звонок. Не бурный. С ровными интервалами. Уйдет он? Удивительный человек. Я сейчас все равно ухожу. Ну и терпенье же у него. Интересно, долго он будет еще звонить?

Четвертый раз. Карл медленно идет к двери. Скажем себе: еще два раза. Если он позвонит еще два раза, я отопру. Он вынул часы. Интервал в полторы минуты — и снова звонок. Еще полторы минуты — и еще звонок.

Карл положил часы в карман. Итак, откроем. Осветив переднюю, он взял с подзеркального стола щетку, пригладил волосы, провел платком по лицу и отпер.

Перед дверью стоял высокий сухопарый господин в соломенной шляпе, лицо гладкое, возраст неопределенный. В руках у гостя была легкая трость. Господин приподнял шляпу, открыв при этом низкий лоб и легкие светлые волосы, и спросил, имеет ли он честь разговаривать с хозяином дома? Он говорил с иностранным акцентом. Можно ли войти? Карл спросил, в чем дело? На лестнице трудно будет изложить цель прихода. Карл впустил его. Горничной все еще не было. Если это бандит, он может убить меня. Карл прошел вперед, гость, держа шляпу и палку в руках, гордо и энергично откинув голову, длинными размеренными шагами вошел вслед за ним через широко раскрытую дверь в столовую. Карл посмотрел, закрыта ли дверь в музей. Туда бы я его сейчас не мог впустить.

Сухопарый высокий господин остановился посреди комнаты, поворачиваясь корпусом в обе стороны. Оглядывал комнату. Карл выдвинул два стула из-за большого пустого стола. Господин сказал:

— А этой картинки нет.

— Какой картинки?

— Талисмана. Бог, хранитель твой при свете дня, хранит тебя и ночью.

Кто это? Гость не представился. Резким твердым голосом он продолжал:

— Но, может быть, эта картинка висит в другой комнате, в вашей спальне?

Он иронически, лукаво подмигнул ринувшемуся ему навстречу Карлу:

— Мы вряд ли выбросили эту хорошенькую старинную семейную вещицу, а?

Этот человек меня знает. Незнакомец кивнул.

— Верно. Говорите, говорите, не стесняйтесь.

— Вы…

— Верно. Впрочем, и я бы вас не узнал. Двадцать. двадцать пять лет — это не пустяк. Четверть века.

Это был Пауль. Этот высокий сухопарый человек с иронической усмешкой. Он был чрезвычайно худ, но какой глубокий, твердый взгляд больших лучистых глаз. Неужели и раньше у него были такие светлые глаза? Карл (кто был теперь этот Карл? Фабрикант? Сорокалетний мужчина? Семьянин? Неизвестно кто? Мальчик?). Карл нерешительно протянул ему руку, ту самую, которой он полчаса тому назад размахивал молотком. Гость спокойно и не спеша пожал ее, положил шляпу и трость на стул, но Карл отнес их в переднюю; вешая и рассматривая шляпу, он думал: «Неужели? Кто? Пауль? Что у меня с ним общего? Просто даже смешно. Все перевернулось вверх дном, рыночный зазыватель Пауль в моем доме, мир сошел с ума, что нужно этому человеку, денег? Не шантаж ли это?» Незнакомец, — это действительно Пауль, — сидел за большим пустым столом, положив длинные руки на его блестящую поверхность, на месте Юлии. Но Карл сел не на свое место, а напротив Пауля.

— Я надеюсь, что не поцарапаю стол, это ваше произведение, прекрасное дерево и не коробится. У вас, может быть, гости? Я вам не мешаю?

— Гости? Да, были. Я ждал, что дверь отопрет горничная, но она, видимо, вышла.

— Понятно. Погода прекрасная. Вам бы тоже следовало погулять. Что вы делаете один дома? Я пришел на-авось. Странно, что вы не переехали в новую западную часть города, в знаменитый Вестен.

— Там живут мой брат и моя мать.

— Они совершенно правы. Там много воздуху. Там нет такого чувства, как будто тебя законопатили. Если уж человек сам связан в движениях, то пусть, по крайней мере, его окружает простор, некоторое безлюдие, только деревья да животные вокруг, хотя бы это были одни пауки да муравьи.

— Вы провели эти годы в дальних краях?

— Вас удивляет мой акцент? Да, я много передвигался. Порой, впрочем, бывало и наоборот. У нас тогда бывало лишь десять шагов в длину и десять — в ширину. Наш брат часто сменяет прогулки под открытым небом на прогулки за решеткой. Но зато мы не всю жизнь сидим в тюрьме, как другие.

Он спокойно посмотрел на Карла, лицо Карла было неподвижно. Гость рассмеялся.

— А вы стали большим человеком. Богаты, влиятельны, сильны.

Карл махнул рукой.

— Не расскажете ли вы мне, конечно, не обязательно сегодня, как чувствует себя хозяин жизни. Я имел возможность либо издали наблюдать таких людей, либо стоять перед ними в качестве бедного грешника.

— Ничего особенного, — сказал Карл, — впрочем, я не так уж богат, а властью уж я, верно, никакой не обладаю. Ведь вы, несомненно, слышали о кризисе. Приходится работать, не щадя сил.

— И стоит?

Карл пожал плечами, сделал неопределенный жест рукой.

Гость подтянулся, сел прямо.

— Я тогда, помните, ушел из города, временами приходилось нелегко, но они меня не поймали. Нас всех здорово тогда прижали, двум моим лучшим друзьям снесли головы, лишь вас уберегла судьба для иных целей. Скитаясь по чужим краям, я тоже «не щадил сил», чтобы иметь возможность теперь разговаривать с вами наконец, я переплыл океан, сажали меня не раз, но ни разу не сломили, я встречал чудесных людей, иногда эти люди, можно сказать, так и шли ко мне, а иногда приходилось бродить, как в пустыне. А теперь я здесь, впервые за все эти годы, меня привел сюда кризис, который так тревожит вас. Впрочем, он и меня тревожит. Вы — первый человек, которому я наношу визит. Вы простите, что я так долго звонил, но наш брат очень настойчив.

Карл, сидя, церемонно поклонился.

— Мне очень приятно освежить старые воспоминания.

«В сущности, мне не о чем говорить с этим человеком, он, вероятно, займется своей подстрекательской деятельностью, с нас хватит и так». Гость пристально смотрел на него. Я мог бы подняться и сказать, что, к сожалению, занят.

Карл спросил:

— Вам что-нибудь нужно было от меня?

— В каком смысле?

— В каком угодно.

— Благодарю. Я всюду нахожу то, что мне нужно. А остановился я у вашего брата. — Он снова иронически улыбнулся. — Да, у вашего брата Эриха, у аптекаря. Один мой здешний молодой приятель устроил это. Эрих, — говорят, — часто дает у себя приют приезжим. Мой молодой приятель и к вам меня привел. Он ждет внизу.

Я встану. Этот человек невыносим. Эрих — сумасшедший парень.

— Ради бoга простите, но поскольку вы остановились у моего брата, я еще буду иметь честь вас видеть, а теперь, я, право, оторвался от очень важной работы.

Гость не двинулся с места: от какой работы?

Этот человек совершенно беззастенчив. Он не имеет представления о законах вежливости (я трудился над разрушением своего музея).

— Это, пожалуй, к делу не относится.

— Но мне-то как раз и хотелось увидеть поближе богатого, могущественного человека, хотя бы и во времена кризиса. Чем вы заняты по вечерам?

Однако, это уж чересчур (я разбивал стулья и шкафы в музее), Карл глотнул слюну, поджал уголки рта и хрипло сказал:

— Пишу докладные записки.

— Вы неутомимы, право. Вам, значит, мало весь день трудиться. Разве вид кризиса вас так прельщает, что вы готовы и вечер свой отдать работе и ночь? Я не хотел бы вас обидеть, но в качестве старого знакомого я позволю себе сказать вам: пожалуй, хватит того, что вы за день натворите. Хоть ночью-то оставьте мир в покое.

Карл принужденно улыбнулся.

— Изволите шутить.

— Как сказать. Вы бы лучше доставили себе какое-нибудь удовольствие. Передвигаясь последнее время по стране, я испытал странное чувство: я видел следы расцвета и кризиса, подъема и движения вперед, мощного движения, — надо отдать ему должное — и все-таки ничего не изменилось. Люди гнут спину и сквернословят, работают и слоняются по улицам, и никто ни о чем, кроме как о работе, не говорит. Никто не смеется. Когда пьют, напиваются допьяна. Так оно и идет. Теперь, как и раньше.

Карл поднялся, голос у него понизился до сипоты:

— Милостивый государь, вы говорите о моей стране.

Гость с изумлением посмотрел на него своими иссиня-стальными глазами и, в свою очередь встал:

— Страна эта и моя, милостивый государь. Еще вопрос, чья она на самом деле.

— В данную минуту мы не станем заниматься разрешением этого вопроса.

— Вы, во всяком случае, стоите по другую сторону.

— Существует только одна сторона и злонамеренные элементы.

Гость, точно от боли, точно его ударили, зажмурил левый глаз.

Карл:

— Кстати, если бы вы вздумали использовать старые дела, помните, что я нисколько не боюсь этого.

Гость (тихо, после короткой паузы):

— Каналья.

И отвернувшись, спокойно зашагал своими длинными ногами в переднюю. Взявшись за ручку выходной двери, он повернулся к Карлу, который стоял на пороге столовой:

— Не забывайте: пощады не будет!