Карл, проснувшись на рассвете, лежал не в силах пошевельнуться. Да и зачем? Упав с высоты, он лежал тяжело, с обмякшими мускулами. Человек, лежавший здесь, был тем самым владельцем фабрики, у которого рухнул дом, с таким трудом построенный его собственными руками, нора, в которую он прятался. Но он мужественно держится. Он нащупывает то, что еще уцелело в нем. 0н ищет не себя, нет, он ищет свое место среди людей.

Услышав в коридоре шаги кого-то из прислуги, Эрих включил занавешенную лампочку над своей кушеткой, чтобы посмотреть, который час. Тотчас же послышался голос Карла:

— Эрих? Доброе утро.

Эрих, в пижаме, подошел к нему.

— Спал хорошо, Карл?

— Ничего. Подними шторы, я с часок полежу еще.

— Само собой. Я прописываю тебе лежать до обеда.

— Садись ко мне. Ночь была ужасно длинной.

— Я принесу тебе снотворное, и ты проспишь весь день.

Карл замотал головой.

— Она опустошила мой дом. Это ужасно больно. Она отобрала у меня все. Сначала себя, потом — детей. Как у зачумленного. Разве я зачумленный, Эрих? Скажи честно. Ты это знаешь.

Эрих со стоном прикрыл лицо рукой:

— Это несчастье.

— Она оскорбила меня так, как ни один человек меня не оскорблял. Я, может быть, в ее глазах ничтожество, недостаточно элегантен, тонок, у нее более высокие требования, мы — маленькие люди, провинциалы, я не умею шутить, Эрих, я всю жизнь должен был работать и мучиться, ты знаешь, какое бремя лежало на мне. Но следует ли меня за это наказывать, что-нибудь во мне ведь есть или ничего нет? Скажи откровенно. Я недавно рассказывал тебе, что со мной когда-то сделала мама.

Карл оборвал себя, задумался.

Эрих:

— Ты и ей говорил об этом?

— Я кое-что обронил, это было в те дни, когда подписывался договор с теткой, — и я жалею об этом. Я сказал, что мать меня ударила, когда я был уже взрослый.

— Что же она?

— Я оплошал. Я хотел показать ей, что к семье сохраняют привязанность, не топчут ее, несмотря ни на что. Ибо я свою семью создавал так чисто, честно и бескорыстно, как только возможно. Она была моей женой. (Не понимаю, чего он так носится с этой «семьей», точно с идолом каким-то, эти женатые люди — форменные маньяки).

Карл застонал и поднялся:

— Все эти качества никому не нужны, дело тут не в семье, семья — ерунда, все это жалкие пережитки вчерашнего дня. Ты был и есть крестьянский неуч, которого мать когда-то била по щекам. О, как эта женщина надругалась надо мной!

— Ложись, Карл, нужно тебе что-нибудь? (Эрих был поражен, Карл ни словом не упомянул о любви, он не чувствовал любви, он только проклинал, защищался.)

— Я пойду в ванную, приведу себя в порядок. Я должен найти ее, она обязана отдать мне детей и извиниться, а потом пусть отправляется на все четыре стороны.

— Ты говоришь глупости, Карл. Оденься и пойдем часок погуляем.

— Ладно. А дом останется таким, как есть, ни на волосок ничего не изменится. (Это мое последнее слово — дом не рухнул, я приказываю: он не рухнет!)

Он встал, прямой и спокойный, пошел в ванную. Он корчился от муки, я все это создал, а она губит дело рук моих, так двадцать-тридцать лет назад отец поступил с матерью, и она не в силах была отстоять себя.

Смертоносная молния ударила в мать, сеть великого превращения была уже накинута на нее, земля уже разверзлась перед ней, но она ускользнула и сохранила себя. Карл же еще горел, и неизвестно было, отстоит ли он себя.

За завтраком он сказал Эриху:

— Если хочешь пожить у меня, пожалуйста, я всегда тебе рад, но помощь мне не нужна.

— Может быть, ты переедешь к маме?

— Квартира меня не мучает. (Наоборот, у меня с ней есть счеты, я одолею эту мебель, штука за штукой.)

Братья расстались в передней с прежней сердечностью, машина Карла дожидалась внизу. Прислуга с удивлением смотрела на преобразившегося хозяина, — он задаст этой женщине, детей он, конечно, скоро вернет себе. Покончив кое с какими неотложными делами, Карл написал заявление домохозяину об отказе от квартиры, для него это была попросту мера для сокращения расходов, и решил, что он оставит себе только одну прислугу, запрет ненужные комнаты. Затем он вспомнил о майоре и о клевете, которую тот возвел на него, позвонил своему адвокату и по телефону договорился с ним, чтобы тот составил жалобу на редактора журнала и тотчас же дал ей ход.

От Карла Эрих поехал прямо к матери. Возбужденно расхаживая взад и вперед по комнате, он не мог удержаться от того, чтобы не рассказать матери и о Хозе. Он хотел убедить ее, что с Карлом и Юлией дело вовсе не так просто. Ну и досталось же ему от матери! Она отругала его, с проклятьями обрушилась на Юлию. Эта каналья немедленно должна выдать детей, либо надо силой отнять их у нее. Глядя на неистовствующую женщину, Эрих пожалел, что рассказал ей о Хозе, и попросил не говорить об этом Карлу.

— Именно, осел ты этакий, именно: это первое, что ему надо сказать. Ты почему не хочешь сказать? Вероятно, ты доволен, что те благополучно удрали вдвоем, похитив вдобавок детей? До брата тебе, видно, дела нет?

— Не говори ему ничего, мама. Он и так невыносимо мучается.

Но она немедленно позвонила Карлу, голос его звучал спокойно, — она попросила его тотчас же приехать к ней, и он обещал. Когда он вошел, она горячо обняла его, как давно уже не обнимала, Эрих, чуть не плача, ретировался, — она плакала у него на груди. От злости, — подумал Карл. Он спросил, медленно подводя старуху к дивану:

— Эрих, верно, тебе уже все рассказал?

— Да, и я рада, что ты так стойко держишься. Ты знаешь, где она?

— Нет.

— Садись. Почему ты не узнаешь ее адреса?

— Я был сегодня очень занят, мама (настолько я еще не справился с собой).

— Ты хочешь, я вижу, оставить ее в покое. Эрих тебе, конечно, не рассказал, что это за особа.

— Мама!..

— Да, что за особа, какую невестку я выискала себе. Ты разведешься с ней, ты немедленно начнешь процесс о разводе, чтобы отобрать у нее детей.

— Ты хочешь окончательно добить меня, мама, разве и без того не довольно?

— Какие у вас слабые нервы, стыдитесь, мужчины! Она позорит честь нашей семьи. Ты не допустишь этого. Завтра все будут говорить, что она сбежала с любовником, да еще выкрала детей.

Карл строго посмотрел на мать.

— Хватит, мама. Я прошу прекратить этот разговор, я не хочу этого слышать.

— Хочешь или не хочешь, мне все равно. Она сбежала и сбежала со своим проходимцем.

Карл встал. Он крепко стиснул зубы.

— Ты что либо знаешь?

— Конечно. Эрих все узнал. Это — Хозе.

— Хозе? Что за имя? Кто это? Ага, атташе?

— Да, ты его знаешь. Эрих ездил в горы, он кое-что подозревал, и там он встретился с ее хахалем.

— С Хозе?

— Да.

— Что же, Эрих? Ах, так. Он просто не мог решиться сказать мне об этом. Напрасно. Это сократило бы многое.

— И я так думаю, Карл.

Хозе, посторонний мужчина, — с Юлией.

Оба молчали. Старуха, сидя на диване, смотрела на сына своими решительными глазами:

— Тут нечего раздумывать, мальчик. Нужна полная ясность. Очистить дом от этой грязи.

Она стучала костяшкой пальца по столу.

— Сегодня, немедленно, возбуди дело о разводе,

Он молчал, — я не могу еще, с Юлией посторонний мужчина, это у меня в семье.

— Это верно, мама, что с Хозе?

— Немедленно возбудить дело о разводе, Карл.

(Она ускользает от меня, я не отпущу ее так легко.) Тихо, так тихо, что мать едва расслышала его, он сказал:

— Я ее верну.

— Ты сошел с ума, мальчик.

— Она должна вернуться. Она — член моей семьи. Она не смеет разбивать мне семью.

— А он?

— Я убью его.

Он встал.

— Ты видишь, мама, как я прав. Ее надо образумить. В крайнем случае, я за волосы притащу ее.

— Но, бога ради, Карл, неужели ты хотя бы палец протянешь за такой особой?

— Она — моя жена. Она должна вернуться.

— Это сумасшествие. И, кроме того, ты не можешь принудить ее.

— Она поймет, что у нее нет никаких оснований оставлять меня, что она поступает несправедливо.

— А он?

— Я убью его.

Но последние слова он произнес уж совсем тихо. Он погрузился в свои мысли (непостижимо!), он повторил свой вопрос:

— А действительно верно, мама, что с Хозе? Она с ним ездила?

— Эрих подслушал телефонные разговоры, которые они вели. Любовные разговоры.

— Чей разговор он подслушал?

— Юлии.

— Это правда, мама? С ним?

— Спроси у Эриха.

Карл, точно освободившись от какой-то мысли, которая держала его, как подпорка, внезапно со стоном уронил голову на стол:

— Тяжко это. Видишь, мама, так складывается моя жизнь.

Оба заплакали. Она обняла его, утешая. Но он лучше владел собой, чем она думала. Когда она спросила, неуверенная в его ответе, не пообедает ли он с ней, он утвердительно кивнул, он вчера не ужинал, надо поесть, надо быть сильным. Она так обрадовалась его словам, что, как ребенка погладила этого большого мужчину по щекам.

Почему Карл, молчаливый попрежнему, — он и вообще-то не отличался многоречивостью, — так хорошо владел собой, легко было объяснить: его занимала Юлия и этот, непонятным образом, внезапно вынырнувший Хозе. Карл не думал больше: непостижимо. В непроизвольном и неосознанном, бурном и безудержном смещении, которое произошло в его душе, обе эти фигура слились в одну. Юлия и Хозе, Хозе и Юлия, они были единым новым объектом, объектом, выворачивавшим ему все нутро наизнанку. Страшная, все растущая, просто чудовищная сила шла от этого нового образа, который Карл носил в себе. Юлия — Хозе. Он не отдавал себе отчета, что вызывал в нем этот образ: ярость, желание мстить, ненависть. Чудовищем, сверхчудовищем навалился он на Карла, и Карл единоборствовал с ним, спрашивать и гадать он не мог. Чудовище смутно ворочалось, гнало его, когда он приходил на фабрику, из знакомых фабричных зал; такой власти Юлия никогда не имела над ним. Ему казалось, что ему легче, когда он носится по улицам. Он зашел в почтовое отделение и разыскал в адресной книжке адрес Хозе, — что-то заставляло его это делать, — вот он, этот адрес, вот это имя. Карл положил на место книжку, захлопнул ее. Гляди-ка, она лежит здесь открыто, доступная всем, имя Хозе огненными буквами горело на бумаге, сквозь толщу страниц и картонный переплет.

Карл взял такси и поехал туда, где жил Хозе, он знал дом, в котором находилась его квартира. Он тут часто бывал с Юлией. Вот он, этот дом, с модными каменными балконами, широкими низкими окнами, через эти двери он входил вместе с Юлией, а потом не раз она одна легко скользила в эти же двери, когда он, Карл, был в отъезде или работал у себя на фабрике, тот отпирал ей, на ней, конечно, была шляпка, которую я потом видел, но по шляпе ничего не заметишь, а тот дожидался Юлию наверху. — Шел дождь, Карл зашел в подъезд напротив влекущего его к себе дома и стал смотреть. — Вот, на третьем этаже, вот эти окна, этот балкон, Юлия — Хозе, вероятно, они отваживались иногда выходить на балкон, думая обо мне, назло мне. Они, они (колеса задвигались, поднялся шум, застучали машины), они (он задыхался, он не отрывал глаз от дома напротив, он слился с обоими в жгучем объятии, судорога свела его колени).

Он вышел из подъезда, пошел по самой обочине. Я должен отомстить ей, я должен наказать ее. Он видел ее хрупкую фигурку, ее рыжие волосы, берет, надвинутый на ухо, она шла быстрой, изящной походкой, она торопилась к тому, — он ощущал это на языке, — я должен ее наказать! И вдруг опять, опять что-то шевельнулось в нем, это исходило от нее, — ужасное, жестокое, жгучее, острое, ошеломляющее обаяние.

Так провел Карл дождливый день, в который он узнал о Хозе. Карл взял такси. Он поразил Эриха своим появлением в аптеке. Эрих страшно обрадовался, он уже было звонил на фабрику. Однако в столовой, куда они вошли, он испугался — такое было измученное лицо у Карла, — но не подал виду, сказал лишь, что Карлу необходимо уехать, если он хочет, то можно поехать вместе.

— Мама говорила. что ты встретил в горах Юлию. Расскажи, как это было, и о Хозе.

Итак, имя Хозе было, значит, и здесь произнесено. Могло повториться прежнее, интересно, во что оно сейчас вылилось бы. Эрих отлынивал, но Карл резко сказал:

— Говори все, что знаешь.

— Это ужасно, — начал Эрих, и хотя он жалел брата, ему все же пришлось рассказать о телефонном разговоре, — это ужасно, Карл, я не знаю, что там у вас с Юлией было, но злой она мне не показалась, она о тебе ни разу плохого слова не сказала и, что самое ужасное, — они, повидимому, по-настоящему любят друг друга.

И, по настоянию Карла, Эрих, изумленный внимательностью, даже какой-то жадностью, с которой Карл его слушал, — приводил подробности этих телефонных разговоров. Он видел, как Карл впитывал в себя каждое слово, он передавал ему и то, что знал от Ильзы, рассказал, как Ильза была растрогана. Удивлявшее Эриха выражение лица Карла не менялось, он как будто за словами Эриха слышал еще что-то. Эрих думал: как он ненавидит ее, он собирает против нее улики, он положительно въедается в каждое слово. Потом лицо Карла разгладилось, он похлопал Эриха по плечу:

— Мы одолеем и эту штуку.

Некоторое время он посидел еще один, погруженный в себя: Эрих вышел, ему нужно было в аптеку. В последнее время он стал внимательнее относиться к своим делам: пример брата, по которому кризис так ударил, испугал его. Истории с майором, семейная катастрофа, любовным разговор Юлии, — все это страшной тяжестью легло на мягкого Эриха. Что будет с братом, что грозит всем им? Счастье, что хоть мать жива.