И еще одну такую вечернюю прогулку совершили они. Что делал все эти дни Пауль, Карл никак не мог дознаться. Во всяком случае, на рынках и на прилегающих к рынкам улицах его не было. Карл попрежнему работал в мясной лавке, потом у двух зеленщиц. На Пауля был большой спрос на рынке, он мог бы иметь массу работы, но он не показывался. Его хозяин-фруктовщик всерьез предположил:

— Парень, наверное, завел собственную торговлю.

Ребята и девчонки из банды, с которыми Карл, чтобы разузнать что-нибудь о Пауле, снова стал водиться и даже однажды посетил их «отель», как будто не замечали его: с тех пор, как он сбежал, он стал им подозрителен. Относительно Пауля, пользовавшегося у них громадным авторитетом — из них никто бы не решился сказать о нем что-либо пренебрежительное — они полагали, что он, наверное, нашел себе девчонку и гуляет с ней, скоро вынырнет снова.

Как искал его Карл! Никогда еще не знал он такой дружбы. Или, как это называлось, — то, что не давало покоя и даже пугало? Но Пауль на самом деле был каким-то особенным. Другие тоже выделяли его. С ним никто не был на короткой ноге. Он как-то подчинял себе людей. Итти с ним рядом почиталось за честь, его всегда можно было встретить с каким-нибудь парнем или девочкой, которые его обожали. Он безусловно обладал какой-то притягательной силой. При этом его никак нельзя было назвать общительным, он, в сущности, всегда держался особняком.

Карла угнетало, что забота о матери, он сам не знал почему, отодвинулась на задний план. Разве на поиски заработка выходил он теперь утром из дому? Дома ничего не изменилось, только мать после той страшной ночи и больницы стала спокойней и мягче, притока средств не было, они проедали своя последние гроши, помощи ниоткуда не предвиделось, все надежды свои мать сосредоточила на нем. — А что делал он?

Как-то вечером Пауль неожиданно появился на площади, где они обычно встречались. Карл увидел его первым; Пауль был, как всегда, в чистом костюме и легкой фуражке, только несколько рассеянней обычного. Карлу было грустно и стыдно, что Пауль настолько ни во что его не ставил, что даже не говорит, где он пропадал. Спросить Карл не решался. Увидев приближающегося к нему Карла. Пауль поднял руку.

— А вот и наш барчук!

Потоптавшись с ним некоторое время на площади под деревьями, Пауль взял его под руку, и они поплыли по улицам через площади, уходя из круга рынков.

Широкий проспект с рядами фабрик и огромных жилых домов по обеим сторонам вел на север, за город. Трамваи и автобусы мчались по мостовой, деревья выстроились вряд вдоль малолюдных, слабо освещенных тротуаров.

Один раз они оглянулись на город. Они увидели небо, но это не было большое и черное, безмолвное ночное небо, тяжелая торжественная ночь, увешанная зыбкими мерцающими гирляндами, спокойно и счастливо глядящая на землю — свое дитя. Земля высоко отбросила небо, разорвала его, продырявила тысячью тысяч огней. Кроваво-огненный свод воздвиг над собой город, чтобы даже ночью обособить себя от неба и его тайн и быть только городом, городом, городом. Телом, из которого ушла душа и которое, разлагаясь, фосфорисцирует, — таким представлялся во мраке этот гудящий, грохочущий большой город.

— Теперь ты понимаешь, — спросил Пауль, — как эта женщина могла толкнуть своего ребенка? Женщина эта знает, что такое жизнь. Спроси у воробьев на крышах — и те знают и хотят жить. А если воробью жить не дают, он дерется направо и налево. Он хлопает крыльями, царапается и умирает. А уж если воробей так борется за жизнь, то как же тогда люди? Пусть такой женщине не рассказывают сказки, будто ей хорошо живется или будто так и должно быть. Она все равно не поверит. А если бы и поверила, то потом непременно сорвалась бы. Теперь на ней лежит клеймо матери-выродка, и она отбывает наказание за преступления других.

Рука об руку шли они по широкому шоссе. Изменился характер домов, ярче стало освещение, пошли сады и особняки. Затем произошло нечто, повергшее Карла в величайшее изумление. За городом, среди садов, напротив отделанного в идиллическом стиле пригородного вокзала, светилось элегантное кафе. Автомобили останавливались перед ним; поглядывая по сторонам и болтая, изящно одетые мужчины и женщины, горничные с собаками прохаживались взад и вперед, то вступая в полосу яркого света, то исчезая во мраке леса.

С лица Пауля как бы упала маска.

— Хорошо здесь. Так спокойно.

И точно это само собой разумелось, Пауль жестом пригласил Карла следовать за собой, а сам, пройдя вперед по скрежещущему песку палисадника, поднялся по ступенькам на террасу. Войдя, он повернулся к Карлу.

— Жаль, что сегодня нет музыки.

И вот они, после всех своих разговоров, сидят в этом убранном коврами кафе. Кругом — приглушенный говор и звон ложечек, тихое позвякивание стаканов. Молодые, одетые в черное кельнерши обслуживают посетителей, приносят на блестящих никелевых подносах фарфоровые чайные приборы, графинчики, высокие тонкие бокалы с мороженым или какой то густо-красной жидкостью. Друзья сидели у маленького круглого столика, накрытого пестрой салфеткой, в широких, мягких креслах и глядели, как все другие, через окна на деревья и огни, па гуляющих в белом электрическом свете мужчин и дам, горничных с собаками. Осторожно прихлебывал Карл торжественно сервированный, чудесно благоухающий горячий чай, — в такой поздний час, что там делает мама, — ел сбитые сливки. В Пауле не было и тени неуверенности. Он спокойно откинулся в своем кресле.

— Это кафе новое, мало посещаемое. Больше всего народу бывает после обеда.

Карл решил поддержать разговор, но вышло это очень неуклюже:

— У отца моего тоже был ресторан. Он был уже почти готов, но, конечно, не такой, как этот.

Пауль ласково поглядел на него.

— Вот как, ты мне еще никогда об этом не рассказывал. В чем же было дело? Крестьяне не платили долгов или мало было посторонних посетителей?

Карл весь сжался. Пауль, не дожидаясь ответа, попросил у кельнерши огонек для папиросы. Девушка надолго задержалась возле него и, как зачарованная, смотрела заблестевшими глазами на румяного, серьезного юношу.

— Тебя удивляет, что я зашел сюда? Это хорошее кафе. Понимаешь? Оттого-то я и сижу здесь. Я не желаю отдать им все хорошее. Оно существует для нас не меньше, чем для них. Это ты должен запомнить. Не поддавайся обману разных мещан. Нам не меньше ихнего нужен и чистый воздух, и музыка, и развлечения, и танцы, и женщины. Мало завидовать, что у других есть, а у тебя нет. Слышишь, не завидовать, а брать надо, вот что… Теперь они владеют всеми благами. Но блага эти им не принадлежат. Наступит время, когда мы будем иметь все, как они теперь, когда мы не только будем сидеть вечерами в кафе, а к морю будем ездить. Я хочу много и далеко ездить. Хотя бы пришлось для этого законтрактоваться на работу в колонии. — Женщин ты, конечно, еще не знаешь?

Карл зарделся.

— Ты смотри только — никаких глупостей у себя в комнате, парень. Понимаешь? Это противно и совершенно не нужно. Они охраняют своих девушек, как золото, как нечто, что принадлежит им, а девушки на этот счет — другого мнения. Эти люди больше всего боятся, когда другие поступают, подобно им, и без стеснения хватают, что им понравится. Ха-ха-ха.

Он выпустил дым своей папиросы через нос.

— Стыда, Карл, у них нет. Даже перед их богом, в которого они верят! Если бы они знали стыд, города их имели бы другой вид.

Долго сидели друзья и молчали. Пауль чувствовал себя, как дома, он с уверенностью оглядывал окружающих, время от времени останавливая на ком-нибудь пристальный взгляд. Карлу казалось, что все это, как в сказке, больше того, что он забрался сюда, как вор. О, если бы он мог так чувствовать себя, как Пауль. Пауль расплатился, кельнерша расцвела розой, подойдя к столику.

— А теперь — сядем в трамвай и вернемся к нашей брюкве.

Смеясь, они расстались.

Как любил Карл этого парня! Матери он только поверхностно рассказал об этом знакомстве. Ему казалось, что она не одобрит многого, и ему было трудно говорить с ней о Пауле. Мать наблюдала его. Ему не всегда удавалось от нее ускользнуть. Он сидел перед ней, иногда рассеянный, временами возбужденный, часто — подавленный. Рассказывал все больше о незначительных вещах, о работе, о встречах, называл имена, ничего ей не говорящие, только имя Пауль почему-то останавливало ее внимание. Слышала ли она уже где-то это имя? Карл не шел на откровенность. Сбился он с пути? Но это бы еще не так страшно, хуже всего то, что он ускользал от нее, он чем-то становился здесь в большом городе, она не могла следить за ним.

Понаблюдав однажды короткое время за игрой его возбужденного лица, она поняла: его что-то занимает, во что бы то ни стало она должна выведать, что именно. «Это моя материнская обязанность», — придумывала она себе оправдание. Как-то утром он сказал ей невинным тоном, что сегодня не придет обедать, он уговорился встретиться на рынке с другом своим, Паулем. В обед она быстро отвела маленького Эриха к тетке, а сама, с бьющимся сердцем, отправилась на поиски старшего сына.

Она была уверена, что не встретит его на большой огороженной площади со статуей всадника, о которой Карл часто упоминал. Но, гляди-ка, вот площадь, вот всадник, вот множество скамеек и людей, все бедняки, — вдруг сердце ее затрепетало от радости — она чуть не вздрогнула в счастливом испуге: это был он, ее Карл, спокойный, серьезный, а рядом с ним мальчик постарше, белокурый, крепкий юноша. Юноша курил папиросу и смотрел перед собой в пространство. Значит, вот они оба! Вот они. Она следила за ними издали, села на скамью, не отводила от них глаз. Из-за них она так волновалась. С любовью рассматривала она обоих — своего Карла и его друга. Тот и в самом деле казался уже взрослым. И в порыве радости и благодарности, укоряя себя за тревогу, она встала и, не отдавая себе отчета, как парусное судно на полном ветру, пошла к юношам. Она почти вплотную приблизилась к скамье, и только тогда Карл увидел ее. Он вскочил, вздрогнул, сильно побледнел. С широко раскрытыми от страха глазами он схватил ее за руку. Чего он испугался, что он подумал? Это — как припадок у Эриха. Но она сумела улыбнуться. Кровь вновь прилила у него к щекам, мать тоже была взволнована — отец, ночь самоубийства, больница, — все всплыло в это странное мгновение, но под влиянием радости, живого рукопожатия мгновенно ушло вглубь.

— Я хотела разыскать тебя, — сказала она, обрадованно улыбнувшись заодно и Паулю, который встал, — мне после обеда надо было уити, а надолго оставлять Эриха у дяди не хочется.

Карл рванулся, — он хотел немедленно пойти с ней. — но она спокойно уселась между юношами.

Как необычно, как странно это было, в рядовые рабочие будни сидеть на площади этого жестокого города, греться на солнышке, ничего не делать и ничего не хотеть и чувствовать рядом обоих юношей. Карл смотрел на мать: какое хорошее у нее лицо, какая она красивая, да, она красивая, красивее всех женщин, когда-либо виденных им, как он рад, что у него такая мать!

Разговаривая, Пауль присматривался к ней. Он произвел на нее впечатление очень развитого парня, старше своего возраста, он был, вероятно, из хорошей семьи, но почему, в таком случае, он вертится на рынках, почему он не говорит о своих домашних? Но все-таки, разглядев его, она успокоилась. И чтобы Карл больше времени проводил на ее глазах и не шатался столько по улицам, да и Эрих скучал без него — она пригласила Пауля запросто заходить к ним. Тот вежливо обещал. Карл подумал, — он все равно не придет, и маме, в сущности, не нужно было приходить сюда, и зачем только она это сделала? Он чувствовал, она хочет удержать его около себя. Но разве он собирается отдалиться от нее? О, как правильно она иногда предчувствовала. Он пошел с матерью домой.

Оглянувшись, он увидел: Пауль, выпрямившись, сидел на скамье и пристально смотрел им вслед.