Сердечность отношений между братьями не уменьшилась и после женитьбы Эриха, а он женился едва ли через год после брата. Как сказано, только случай помешал тому, что этот добродушно-ласковый юноша, которому все шло на пользу, не женился уже много лет тому назад. Мать удерживала его.

— К браку совершенно незачем относиться с такой серьезностью, мама. Вы все преувеличиваете.

У вас, прости меня, провинциальные представления на этот счет. Вспомни толстопузого попа, который венчал Карла и Юлию, вспомни этого ихтиозавра, эту водонасосную башню, — какие взгляды на брак могут быть у этаких чудовищ, представителей самого косного мышления? По их мнению, брак — это улиточный домик для спаровавшейся четы или фамильный склеп для заживо похороненных: здесь, мол, мирно покоятся Август Мюллер и его жена и плодят детей! Противная штука, мама. Нам нужно нечто другое: такое, что помогает, облегчает, радует.

Мать грустно гладила руки Эриха и думала о своем.

После длительных боев родные, — только бы Эрих отвязался, — дали, наконец, согласие на его брак со «святой Женевьевой». Это была девушка, которую, собственно, звали Инга, но Эрих утверждал, что он может себе ее представить только с ланью у ног. Судьба, однако, завела святую и ее возлюбленного в весьма запутанное положение, которое существенно отличалось от всякой святости и из которого был единственный выход — брак.

— Все проходит, — успокаивал свою Женевьеву Эрих.

— Все проходит, мама, — успокаивал Эрих мать, покорившуюся неизбежному. — Ты слишком трагически смотришь на брак и семью. Я обязан выполнять свой долг по отношению к Женевьеве. Нужно по-человечески относиться друг к другу, мама.

И вот, мать и Карл наблюдают в доме Эриха много смешного и грустного. Эрих освободил белокурую Женевьевочку от стерегшего ее дракона ее матери, которая заявила, — поскольку девочка была уже замужем, об этом можно было говорить, — что дочка ее ветрогонка и плутовка, что она даже заложила ее, матери, драгоценности. Но после замужества Женевьевочки мать и дочь помирились, и многие, глядя на них, полагали, что не так уж, верно, велико было горе дочери и неприязненность к ней матери, — обе стоили друг дружки.

Эрих, молодой супруг, купил аптечный магазин в аристократическом районе города, — разрешение на приобретение аптеки сразу он получить не мог, — и поселился рядом с магазином. В молодом хозяйстве царила та же атмосфера сердечности и неряшливости, какая всегда окружала Эриха. Но так как магазин был на попечении пожилого и очень дельного специалиста, то за судьбу этого вновь основанного предприятия опасаться не приходилось. Иначе обстояло с семейной жизнью Эриха, где первое время он и его возлюбленная были всецело предоставлены самим себе. Всем сердцем отдался Эрих заботам о молодой жене. В этой новой обстановке, где над ним не было даже глаза матери, где он был, так сказать, полным хозяином и мог делать все, что его душе угодно, он, прежде всего, захотел рассеять глупое представление, с которым постоянно и напрасно боролся, будто человека портят и делают его несчастным объективные обстоятельства. Он же, Эрих, был убежден, что все зло исходит только от людей. Разумеется, человека в большинстве случаев калечит общество, плохое воспитание, семья, но борьбой со всем этим можно только усугубить беду. Когда же человек открыто станет лицом к лицу с другим человеком, зная, откуда исходит все зло, и желая его побороть, то, конечно, — иначе и быть не может, — между этими людьми установятся мир и любовь.

И он рассчитывал, что как только эксперимент его будет удачно завершен, он освободит Женевьевочку, это любящее угнетенное существо с ланью у ног, от уз брака. Женевьевочка и сама поклялась, что она будет с ним оставаться только до тех пор, пока он этого захочет и, если он захочет, чтобы они расстались, она уйдет.

— Разумеется, — сказала она и подняла свое хорошенькое, точеное личико, — мужская гордость не пасует даже перед тронами королей.

Он уже видел мысленно, как она возвращается вместе со своей ланью к одиноком жизни. Он разводил руками — что может помешать успеху его эксперимента?

А ей, действительно, хорошо жилось у Эриха. Она мало сталкивалась с жизнью. В прошлом было несколько приключений, которые кончились для нее нехорошо. Она рассчитывала на свою сверхнормальную глупость, которая обычно особенно возбуждающе действует на мужчин.

Соответственно своей природе, он старался воздействовать на нее добром, снисходительностью, разъяснениями. Он совершал с Женевьевочкой поездки в красивые и интересные места, всегда отстранял от нее все грубое и безобразное, с осторожностью выбирал даже ландшафт.

Возвышенного, в какой бы форме оно ни было, надо остерегаться, ибо от возвышенного до низменного один шаг, — говаривал Эрих.

Она должна была признать, что она никогда еще не жила так свободно и радостно, как в эти месяцы. Эрих и в самом деле был каким-то немыслимым человеком. В отношении путевых знакомств Женевьевочки он проявлял необычайную деликатность. По возвращении домой она продолжала встречаться еще то с одним, то с другим приятелем, — он никогда не спрашивал у нее, куда она идет, заботился о том, чтобы у нее всегда были при себе деньги и чтобы она не простудилась. Он выполнял свои обязанности, не упуская из виду ни одной мелочи.

Он даже готов был подарить ей ребенка.

— По мне, хотя бы десятерых, если тебе охота возиться с этими маленькими негодяями, — гудел он добродушно и легкомысленно.

Но фортуна оберегала его. Как они ни старались, ребенка не получалось. Однажды она пришла домой вся в слезах: врач сказал ей, что через несколько лет она все-таки сможет забеременеть. Он нежно обнял ее:

— Что ты, детка, через несколько лет! Да ты гораздо раньше родишь. Дело тут, наверняка, во мне. В этом смысле я на себя больших надежд не возлагаю.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Несколько лет, Женевьевочка! К этому времени ты уже будешь совершенно другим — свободным человеком, и мы давно уже не будем вместе.

Она с удивлением подумала: он на самом деле хочет отослать ее назад к мамаше, что ей там делать? До этой минуты Женевьевочка держала себя хорошо, и все многочисленные приятели Эриха признавали, что ее не узнать совсем, и это — всего только за полгода совместной жизни с ним. Теперь вдруг она поняла, что держала себя вовсе не так, как следовало, и она снова стала печальной. У нее для этого были все основания, ибо трудно представить себе ситуацию подобно той, какая сложилась у Женевьевочки: когда она была весела, ее начинала угнетать мысль, что он отошлет ее домой к родителям; когда же она была печальна, она начинала стремиться к тому, чтобы он привел ее в веселое настроение, а это опять-таки было опасно.

И она стала плакать, нагоняя на него тоску. Он ломал руки: зачем ей понадобился непременно ребенок, только ребенка подавай ей во что бы то ни стало, почему не собаку или не ангорскую кошку, когда на свете и так уж невозможно много детей, к чему ей еще увеличивать эту ораву? Но она ничего и слышать не хотела: распростившись с ланью, она горевала по ребенку. Он осторожно спросил ее, обязательно ли ребенок должен быть от него. Это был лишь очень тонкий и деликатный вопрос, но какую бурю пришлось ему выдержать! Она обвиняла его, что он задевает ее женскую честь, топчет естественные чувства порядочной женщины. Ему без конца приходилось расплачиваться за свою податливость.

Он видел, как обильные плоды его воспитательных методов превращаются в ничто: буря следовала за бурей. Он даже не осмеливался уже и намекнуть на необходимость близкого расставания. Его втянули в какую-то, по его мнению, противоестественную ситуацию, Женевьевочка же считала, что наконец-то настала настоящая семейная жизнь.

В петле, в которой он очутился, веселого толстяка просто нельзя было узнать.

Карлу и матери известны были малейшие нюансы этой игры. Толстяк попрежнему был объектом их заботы и их большим любимцем. Они радовались за него, видя его вначале удовлетворенным и веселым, а когда ему стало плохо, они загрустили. Мать, эта много познавшая, пожилая женщина, с любовью смотрела на молодую чету, наблюдала, с какой легкостью Эрих принимает то, что она тащила, как многопудовое бремя; радовала ее и Женевьевочка — нежное, ленивое дитя с полными слез светло-голубыми глазками. Она видела, как Женевьевочка стала замыкаться в себе и как Эрих постепенно замолкал. «Нет, Женевьевочка, не для того мы состарились, чтобы ты моего славного слабохарактерного мальчика сделала немым».

Между Эрихом и Женевьевочкой разыгралась очередная сцена. Женевьевочка плакала — в который раз — уж очень тяжело было на душе, а Эрих допытывался у нее причины ее слез. И тут Женевьевочка высказалась до конца: он, Эрих, низко поступил с ней, он виноват перед ней, у него никогда не было серьезных намерений. Эрих растерялся. Его точно громом поразило. Он — и бессердечие? Тогда как все его поступки диктовались единственно любовью, бескорыстной, милосердной. Он, который ни разу не оставил ее в одиночестве, хотя бы на несколько часов, о магазине он знает только понаслышке, может быть, управляющий крадет там тысячи, миллионы, все может быть.

— Да что ты, Эрих! Миллионы — в маленьком аптекарском магазине.

— Кто из нас двоих, Женевьевочка, понимает в аптекарских товарах, ты или я? В наше время все возможно. Человек ложится богачом, а встает бедняком. Но может случиться и обратное.

— Но от этого наша семейная жизнь не станет радостней. Это — низкий, мнимый брак, — кричала она, — это разврат.

— Ты ведь, Женевьевочка, сохрани бог, не думаешь, что я супруг тебе?

— Почему мне не думать этого? Разве я не могу иметь мужа?

Эрих посмотрел на нее неподвижным взглядом, побледнел, поднял руки и всмотрелся в них — они дрожали. Он проследил за ними: дрожь была мелкая. Мать что-то шепнула на ухо Женевьевочке. Та вздрогнула, топнула ножкой. Страдающий грешник, Эрих, выдохнул:

— Но я ведь не хочу супружества, Женевьевочка, ради бога, пощади меня. Что я тебе сделал плохого? Что ты от меня хочешь?

Женевьевочка зашипела:

— Маменькин сынок, — и выбежала в соседнюю комнату.

Карл откинулся на спинку кресла. Как Эрих близко принимает к сердцу женские дела, мысли и чувства этой маленькой особы — просто трогательно! Расхаживая взад и вперед по ковру, Эрих говорил:

— Это не для меня. К Женевьевочке у меня не осталось никакого чувства, мне с ней не справиться, я сам стану плохим, если она не уйдет.

И Женевьевочка сдалась, но, конечно, не под влиянием беспомощности Эриха, а под натиском его родных и знакомых. Ей объявлен был бойкот всеми друзьями Эриха, ее обвиняли в том, что она злоупотребила добротой Эриха и заставила его на себе жениться, — о, все, все, что она втайне собиралась сделать с ним и что она уже сделала, — все это неоднократно обсуждалось, можно сказать, открыто при Женевьевочке, дебатировалось в задней комнате за магазином эриховскими «рыцарями круглого стола», и как это звучало здесь! Она знала, что, останься она с Эрихом с глазу на глаз, она бы все снова уладила, но именно этого друзья старались не допустить. Едва «рыцарям» стали известны все обстоятельства, как Эрих немедленно получил от них постоянного тело- и душехранителя. Мать, Карл и вместе с ними Юлия много смеялись, когда узнали об этом постановлении. Видя печальный взгляд Женевьевочки, Эрих не раз хотел уклониться от услуг своего стража, но страж был неумолим. Стороны вступили в переговоры. Вынырнула на поверхность и мать Женевьевочки. Покидая Эриха, долго обитала его, обливаясь слезами, Женевьевочка, он всплакнул с ней вместе. Вечером же веселый страж Эриха вызвал к нему его мать. Эрих лежал в страшном истерическом припадке, какие бывали у него только в детстве.

Еще в тот же вечер Карл отвез брата к себе.

Через несколько недель Эрих оправился, но побледнел и похудел. Женевьевочка, получив небольшую денежную компенсацию и поджав хвостик, без шума вернулась в родительский дом. Через год она. бахвалясь, называла свое замужество удачным разбойничьим налетом.

Толстяк клялся матери, что никогда больше не оставит ее. Она улыбалась:

— До следующего раза.

— Нет, мама, все, — только не женитьба… Это страшно. Я никогда не думал, что нечто подобное вообще возможно. Милые и приятные люди, становясь мужем и женой, превращаются в хищных зверей. Такому миролюбивому человеку, как я, это не под силу.

С этих пор Эрих обедал большей частью у матери. Как она радовалась, когда впервые после выздоровления Эриха к ней заехал и Карл на четверть часа. Разливая им суп, она сказала:

— У меня, ребятки, вы всегда найдете надежный приют.