Лекция I

Война есть явление очень древнее. В известном смысле война древнее мира. Некогда она была законом жизни, хозяйственным промыслом. Ее вели между собой отдельные роды, колена и племена с целью грабежа или же порабощения противника, обеспечения себя его подневольным, даровым трудом. С возникновением государств современного, национального типа войны между родами и племенами прекратились, сделавшись исключительным правом новых национальных государственных организаций. Но это не могло ослабить войны сколько–нибудь значительно; существование отдельных суверенных, т. е. независимых, государств с интересами, нередко противоположными, делает неизбежными вооруженные столкновения как средства разрешения назревающих конфликтов. Только новая надгосударственная форма организации человечества может устранить навсегда опасность войны.

Причины, приводившие государства к вооруженным столкновениям, были весьма различны. В прежнее время такими причинами чаще всего бывали интересы территориальные и династические. Войны велись ради захвата чужой земли, когда своя не могла кормить избыточное население, ради увеличения подданных как данников и солдат и ради славы царствующей династии.

Но в войнах последующих десятилетий причины территориальные и династические отодвинулись на задний план; выступил новый фактор войн, который чаще всего именуют империализм.

Под империализмом понимается, в широком смысле, разумеется, стремление к мировому господству. Явление это было известно и древнему миру, но за последнее время оно стало приобретать чисто экономическую окраску, превратившись в стремление к мировому господству ради экономической эксплуатации. Эта новая, экономическая форма империализма и составляет империализм в тесном смысле слова.

В дальнейшем, говоря об империализме как о причине современных войн, мы будем иметь в виду именно эту экономическую форму империализма: стремление к мировому господству или к власти над территориями чужих стран ради хозяйственных выгод.

Возникновение и быстрый рост империализма за последние десятилетия обусловлены экономическим развитием современных национальных государств. В этих государствах господствует, как известно, капиталистическая форма хозяйства. Капитализм же по мере своего роста разрушает все промежуточные классы между буржуазией и пролетариатом, т. е. классы крестьян и ремесленников, так что главными покупателями в государстве становятся буржуазия и пролетариат.

Но из этих двух классов буржуазия, в силу своей малочисленности, может потреблять только ничтожную долю продуктов, вырабатываемых в государстве, да и не желает потреблять все, ибо стремится к накоплению капиталов, к беспрерывному увеличению своей хозяйственной мощи. Пролетариат хотя и покупает продуктов значительно больше буржуазии, но, очевидно, на сумму, не превышающую размеры той платы, которую он, в целом, получает за свой труд. Ясно, однако, что сумма заработной платы во всяком обществе всегда будет ниже общей стоимости всех продуктов, ибо в стоимости продуктов содержится не только плата рабочим за их труд, но и плата за сырье, т. е. доход землевладельцев, и прибыль, извлекаемая капиталистами. Таким образом, по мере роста капитализма получается растущий избыток продуктов, который не находит себе покупателя на внутренних рынках государства; капитализм перерастает форму национального государства. Это–то и является причиной возникновения империализма за последние десятилетия. Не находя сбыта своим товарам внутри государства, буржуазия стремится обеспечить им внешние рынки в тех странах, где промышленность мало развита и не удовлетворяет потребностей местного населения. Чем дальше, тем откровенней для достижения хозяйственных целей она стремится к политическому господству над этими странами. К числу последних принадлежат внеевропейские колонии, а также многие европейские отсталые государства: Россия, Турция, Сербия, Болгария, Румыния и др. В своих империалистических стремлениях буржуазия, как господствующий класс, опирается на войско и дипломатию и нередко пользуется сочувствием других классов населения, заинтересованных в развитии отечественной промышленности. В эту политику вовлекаются и некоторые слои пролетариата, для которых отсутствие рынков и следующее за ними сокращение производства означает потерю заработка.

Захват колоний и слабых в промышленном отношении европейских стран обеспечивает буржуазию не только рынками, он сулит ей и другие экономические выгоды. Так, он дает ей возможность основывать в этих странах промышленные предприятия на крайне выгодных условиях: в странах с развитым капитализмом пролетариат сильнее и сплоченнее, вследствие чего условия труда его постепенно улучшаются и соответственно уменьшается и прибыль капиталиста; в хозяйственно отсталых странах, напротив, при слабости и разрозненности пролетариата капиталист может дешевле оплачивать его труд. В Западной Европе промышленный капитал довольствуется 5% прибыли. В России 10% считается очень низким доходом.

Далее, захват колоний и отсталых стран дает приложение не только промышленному, но и финансовому капиталу. Денежная ссуда в этих бедных странах оплачивается гораздо более высоким процентом, нежели в странах, насыщенных капиталом. Наконец, захват земель, преимущественно в тропических или богатых естественными продуктами странах, обеспечивает промышленность необходимым для нее сырьем, как, напр., хлопком, топливом — углем и нефтью — и металлами.

Империализм, т. е. стремление к возможно большему расширению господства ради обеспечения национальной промышленности рынками и сырьем и ради более выгодного помещения финансового капитала, является одной из важнейших причин современных войн. В погоне за всемирным господством сталкиваются интересы буржуазии разных капиталистических государств, и такие столкновения, за отсутствием иных способов, разрешаются обыкновенно войной.

Самым ярким примером откровенно империалистической войны может служить война, которую Италия вела в 1911 г. с Турцией за африканскую колонию Триполи: война эта была вызвана исключительно империалистическими стремлениями итальянской буржуазии.

В подготовке и возникновении переживаемой нами мировой войны империалистические стремления крупных капиталистических государств Европы сыграли едва ли не самую главную роль. Но говорить об империализме как о причине настоящей войны нужно с большой осторожностью. Прежде всего, это была не единственная причина войны, как об этом будет сказано дальше, а затем, эта причина действовала далеко не одинаково сильно в разных государствах, т. е. одни из них питали более сильные, а другие более слабые империалистические стремления. В этом отношении надо провести разграничительную черту между старыми капиталистическими государствами Европы, . каковы Англия и Франция, и ее новыми капиталистическими государствами, главным образом Германией и Италией.

Англия и Франция владеют обширнейшими колониями. В первой из этих стран колонии в 94 раза превосходят свою метрополию, а во второй в 24 раза.

Совсем в ином положении находятся позже развивавшиеся в политическом и хозяйственном отношении Германия и Италия. Здесь колонии только в 5 раз превосходят свои метрополии; к тому же обе эти страны, как позже пришедшие, получили худшие куски. Отсюда разница между французским и английским империализмом, с одной стороны, и германским и итальянским — с другой. Во Франции и в Англии империализм перед войной 1914 г. носил не захватный, а охранительный, консервативный характер. В Англии он проявлялся главным образом в так называемом унионистском движении, ставившем своей целью более тесное хозяйственное и политическое соединение метрополии с ее колониями, из которых многие в течение XIX века превратились в самостоятельные республики (Канада, Австралия, Новая Зеландия).

Во Франции, при ее огромных колониях, приобретенных в 80–х годах XIX века путем мирного соглашения с Англией и при относительной слабости промышленного капитала, империализм почти вовсе отсутствовал. Причины, толкавшие Францию на войну, лежали в другой области.

Совсем иную картину представляли Германия и Италия. Эти страны, позже Франции и Англии вступившие на путь капиталистического развития, в короткое время создали мощную промышленность, не находившую, однако, сбыта своим продуктам в малонаселенных и бедных колониях. Особенно это относится к Германии, производительные силы которой, обгоняя старую Англию, задыхались в тесных рамках национального государства. Приобретение же новых рынков путем мирных соглашений с другими державами, как это удавалось Франции в 80–х годах, было отрезано для нее негибким, неуступчивым характером ее дипломатии, объясняющимся внутренними политическими причинами. Вот почему империализм принял в Германии и Италии перед 1914 г. завоевательный, хищный характер. Целый ряд германских публицистов откровенно звали «опоздавшую на жизненный пир» страну к «завоеванию себе места под солнцем». И этот призыв встречал горячую поддержку буржуазного общества. Подобные же призывы раздавались и в итальянской печати. Таким образом, по вопросу о значении империализма для возникновения нынешней войны мы приходим к следующему выводу: империализм несомненно является важнейшей причиной этой войны, но не все государства в нем повинны в одинаковой мере: он действовал гораздо сильнее в таких странах, как Италия и особенно Германия, нежели во Франции и Англии.

Помимо империализма были и другие причины войны, и среди них надо особенно отметить роль национальных проблем, выдвинутых, но не разрешенных XIX веком.

В течение всего XIX столетия совершалось революционное освобождение и объединение порабощенных национальностей Европы. Движения эти обыкновенно встречали поддержку буржуазии, ибо совпадали с ее государственно–объединительными и либеральными стремлениями; но еще больший энтузиазм вызывали они в демократических массах, для которых являлись выражением свободы и народовластия. К XX веку этот процесс освобождения и объединения национальностей далеко не всюду успел прийти к своему естественному завершению — к образованию независимых национальных государств. И сейчас в Европе остаются порабощенными обломки народов, в большей своей части добившихся независимости. Стремления этих независимых государств к освобождению своих зарубежных, томящихся под иноземным гнетом братьев сыграли немалую роль в возникновении настоящей войны. Для Италии, например, стремление к освобождению находящихся под властью Австрии итальянских округов Трентино и Триеста было столь же сильным побуждением к участию в войне, как и стремление обеспечить свою промышленность сырьем и рынками. Всем известно, что революционное движение австрийских сербов и помощь, оказываемая ему зарубежными свободными сербами, послужили непосредственным поводом к войне. Но ни в одной стране национальная проблема не стояла так остро, как во Франции. Стремление к воссоединению Эльзаса и Лотарингии всецело определило ее участие в войне, ибо никаких империалистических захватов она не питала; этот пример лучше всякого другого показывает невозможность сводить причины настоящей войны к явлениям только экономического порядка.

Эльзас–лотарингский вопрос в его настоящей форме ведет свое начало с 70–х годов XIX века. В 1870‑1871 годах происходила война между Францией и Пруссией с присоединившимися к последней другими германскими государствами. Война эта была несчастна для Франции и кончилась присоединением к Германии двух французских областей — Эльзаса и Лотарингии. Германия при этом оправдывала себя тем, что население в этих областях смешанное — французское и немецкое, при том с преобладанием немецкого над французским, а также тем, что до XVII века эти области принадлежали ей.

Однако несомненно, что в 70–х годах XIX века национальное сознание эльзасцев и лотарингцев было явно на стороне Франции, и потому присоединение этих областей к Германии явилось аннексией, грубым насильственным захватом. Этого захвата не могла простить Франция. Только социалистическая партия ее во главе с Жоресом185готова была предать забвению эльзас–лотарингский вопрос, потому что новая европейская война казалась ей опаснее понесенной утраты. Вся же остальная Франция лелеяла мысль о «реванше», о восстановлении попранных прав ее на эти области. На этой мысли воспитались два поколения людей. Франция ждала войны как акта правосудия.

Теперь необходимо обратиться к третьей группе причин настоящей войны, причин политического характера. Это внутренний строй России и Германии, т. е. тех двух государств, столкновение которых и положило начало мировой войне. Россия, вступившая в войну, представляла самодержавное государство полуазиатского, полуевропейского типа. Завещанная вековой историей политика царей предъявляла притязания на владение Византией, изгнание турок из Европы и слияние «славянских ручьев в русском море». Свою завоевательную политику на Балканах это государство, угнетавшее собственных подданных, строило на национальном и освободительном стремлении славянских и христианских народов. Это было отвратительное зрелище, когда государство, самое деспотическое в Европе, прикрывало свои честолюбивые замыслы служением принципу свободы.

Ошибочно было бы, однако, думать, что Россия сознательно провоцировала войну летом 1914 г. Это сделала Германия, в интересах которой было вызвать войну именно в этот момент. Но несомненно, что в прошлом Россия имела нечистую совесть; ее влиятельные националистические круги питали широкие завоевательные планы, которые вызывали в Европе постоянную тревогу и поддерживали горячку вооружений.

Особое значение в истории возникновения войны имел своеобразный характер, который приняло развитие Германии за последние десятилетия.

В начале XIX века Германия находилась в жалком политическом состоянии. Она представляла собой несколько десятков самостоятельных княжеств, по большей части весьма слабых, с деспотическим, сословным строем. Такое положение вещей не могло не вызывать недовольства широких народных масс. Началось сильное течение в пользу объединения Германии на началах национального и конституционного государства. В революционный 1848 год была наконец сделана попытка демократически разрешить этот национальный вопрос. На общегерманском франкфуртском парламенте был выработан проект общегерманской конституции. Но в том же году в Германии восторжествовала реакция, франкфуртский парламент был распущен и страна вновь погрузилась в состояние раздробления и абсолютизма.

Тогда за разрешение национальной германской проблемы взялись прусский король и его первый министр Бисмарк186. В короткое время они мечом выковали единство Германии и дали ей конституционный строй. В 1866 г. Пруссия объявила войну Австрии, своей главной сопернице в деле объединения Германии. Австрия была разбита и исключена из Германии, а Пруссия образовала под своим главенством союз северогерманских княжеств с конституционным устройством. Во время войны 1870‑1871 годов с Францией к союзу примкнули и южногерманские княжества, а самый союз был преобразован в Германскую империю, в которой Пруссия сохранила свое преобладающее положение. Таков был ход объединения Германии. Он имел для нее роковые последствия. Разрешение жизненной проблемы Германии не революционным путем, как это имело место в большинстве других европейский государств, а путем военным наложило резкий отпечаток на весь ее внутренний строй. В то время как в Англии и Франции, например, молодые поколения воспитывались в сознании свободы и ненависти к деспотизму, в Германии с 1871 г. развился настоящий культ войны и силы. Ни в одной стране оправдание войны в школе, печати, науке, философии не принимало таких уродливых форм, как в Германии. Война проповедуется здесь не как оборона, ни даже как средство удовлетворения интересов государства, но как такое положительное благо, как воспитание духа. «Хорошая война оправдывает всякую цель» (Ницше187).

В связи с культом войны развился и культ прошлого, отмеченного военными успехами. Вот отчего государственный строй Германии представляет в настоящее время странную смесь современности и средневековых черт. Вот отчего наряду с демократической конституцией Германия сохраняет старую организацию своей армии и господство прусского юнкерства (дворянства).

Этот военный угар, охвативший широкие круги германского народа, сыграл свою роль в возникновении настоящей войны. Он дал возможность германскому правительству занять непримиримую позицию в вопросах международной политики и отвергнуть те пути мирного разрешения конфликта, которые представлялись летом 1914 г.

Подводя итоги всему сказанному выше, мы можем указать на четыре основные причины нынешней войны:

1) Империалистические стремления буржуазных правительств Европы.

2) Наличность неразрешенных национальных проблем, выдвинутых еще XIX веком.

3) Особый характер германской государственности.

4) Особый характер государственности русской.

Не все эти причины имели одинаковое значение для возникновения войны. С другой стороны, как уже указано, в разных странах эти причины действовали с неодинаковой силой.

Подготовка к войне началась со времени возникновения двух союзов — «тройственного» Германии с Австрией и Италией в 1879 г.188и «двойственного согласия» России с Францией в 1891 г.

Многие предполагали, что возникновение таких союзов уменьшает опасность войны, потому что содержит в себе страшную угрозу превращения всякой войны в общеевропейсьую. На самом же деле эти союзы способны были только отдалить момент возникновения войны, зато раз вспыхнувшую войну должны были сделать особенно ужасной.

В таком же направлении действовал и милитаризм, т. е. политика увеличения вооруженных сил, сухопутных, морских и воздушных, считавшаяся многими недальновидными или лицемерными политиками наилучшим средством для предотвращения войн. С 70–х годов XIX века все государства Европы начали лихорадочно увеличивать свои вооружения, тратя на это около третьей части своих доходов. Впереди всех в этом движении шла Германия (46% бюджета), а за ней тянулись и другие государства. Но обогнать охваченную воинственным духом Германию было им не под силу. В процессе увеличения своей сухопутной армии Германия быстро обогнала с 1906 г. остановившуюся в росте своего населения Францию, а флот ее в XX веке сделался соперником первого в мире английского флота.

Англия неоднократно предлагала Германии взаимное ограничение вооружений. Так, еще незадолго до войны она предложила ей строить хотя бы вдвое больше военных судов, чем Англия, но не больше чем вдвое.

Германия все эти предложения неуклонно отвергала. Две Гаагские конференции189, ставившие своей программой частичное разоружение и третейский международный суд, потерпели крушение, разбившись о сопротивление Германии. Она была уверена в своей силе и полагала, что теперь, как и прежде, один лишь меч может защитить ее жизненные интересы и открыть ей путь к широкому историческому развитию.

Лекция II

Чем ближе 1914 год, тем яснее выявляется, что надвигающаяся катастрофа разразится именно на Балканах. Германия уже давно пытается превратить Турцию в свою торговую колонию, она наводняет ее своими товарами, добивается права на постройку железных дорог (Багдадской) и становится прочной ногой в Константинополе. Германские надежды на Турцию сталкиваются с интересами России и Англии, колонии которой, Египет и Индия, граничат (через Персию) с Турцией и для которой невыгодно появление в соседстве дешевых германских фабрикантов. Положение обостряется и грозит войной; она едва не разразилась в 1909 г.

Турецкая революция 1908 г. низвергнувшая Абдул–Гаюада190и установившая в Турции конституционный режим, ускорила разложение Турции. Пользуясь ее слабостью, Австрия, подстрекаемая Германией, аннексирует в 1909 г. две турецкие провинции — Боснию и Герцеговину, — до той поры лишь временно оккупированные. Это затрагивает интересы Сербии, так как Босния и Герцеговина населены сербами. Россия грозит войной, но Англия ее не желает.

Опасность войны на этот раз устранена, но с этого времени ведут начало события, приведшие к катастрофе 1914 года. Россия организует балканский союз, который в 1912‑1913 годах ведет победоносною борьбу с Турцией и добивается освобождения болгарских, сербских и греческих земель, сведя к ничтожным размерам европейские владения Турции. Это вызывает тревогу Германии: вместо слабой, разлагающейся Турции появляются молодые и крепкие, малокультурные, но воинственно–националистические государства, падает надежда на торговое завоевание Балкан, и в то же время молодые государства преграждают путь Германии в Азию, перерезывают линию «Берлин — Багдад», вызывавшую такие надежды в Германии. В Германии созревает мысль о необходимости войны. Между тем в России принимаются новые программы вооружений, и ясно, что через несколько лет это приведет к ее военному усилению. В Германии понимали, что для войны надо выбрать момент, наиболее выгодный для нее в смысле соотношения военных сил, понимали, что ждать опасно, что время увеличивает силы России. Что в Германии уже в 1913 г. война была предрешена, ясно из документа, опубликованного впоследствии итальянским министром Джиолитти191Австрия предлагала Италии завоевательную войну против Сербии; конечно, за спиной Австрии стояла Германия. Италия тогда не согласилась, но Германии война была нужна, и она должна была схватиться за всякий повод. Как раз летом 1914 г. закончена постройка Кильского канала, соединяющего Балтийское море с Северным; в это лето в Германии был собран особенно обильный урожай, момент был благоприятный. «Теперь или никогда», — говорили в Германии, и вот убийство австрийского эрцгерцога было той искрой, которая взорвала пороховой погреб, такой ничтожной в сравнении с вызванным ею мировым пожаром192.

Итак, если ответственность за войну падает на все буржуазные государства Европы, все же нельзя не признать, что возникновение войны в 1914 г. было в интересах Германии и что она сделала все, чтобы ее вызвать. Это видно и из выступления ряда германских публицистов, которые в то время во главе с Бернгарди писали о том, что момент для выступления Германии настал, что она должна поторопиться и предупредить противников, если не желает своей гибели, что война должна быть «теперь или никогда», ее исход — «мировое господство или гибель».

Мы не будем подробно излагать события 1914 г., остановимся только на главнейших фактах. В июле месяце речь шла о том, чтобы сделать Сербию ответственной за происшедший террористический акт (убийство эрцгерцога). Вне всякого сомнения, в Сербии было немало сторонников той революционной партии, которая совершила это убийство, но Австрия решила сделать ответственной всю страну. Через месяц после этого события Австрия передала Сербии известный ультиматум, требуя ответа в 48 часов. Исполнение австрийских требований привело бы к уничтожению Сербии как свободного, самостоятельного государства. Требовали не только уничтожения партии «Народной обороны» вместе с ограничением конституционных свобод печати, собраний и союзов, но шли дальше: Сербия должна была допустить австрийских чиновников к производству следствия, обысков и суда на своей территории. Это было требование, на которое суверенное (независимое) государство не могло согласиться, не теряя своей независимости. Сербия, под влиянием России и Англии, желавших предотвратить войну, пошла на уступки, за исключением исполнения последнего требования, но в Австрии этими уступками не удовлетворились; за ней стояла Германия, которой важно было начать войну во что бы то ни стало. К сожалению, нам неизвестны переговоры Берлина и Вены, которые велись в то время. Официально Вильгельм II193играл роль посредника–миротворца между Австрией и Россией, так как Россия объявила, что не может быть равнодушной к насилию над Сербией. Конечно, задней мыслью России было господство на Балканах, но эта цель как раз требовала содействия освобождению малых народностей и охране их самостоятельности. Роль России не вполне еще освещена, не все могло быть опубликовано, но нам известны усилия России и Европы предотвратить мировую катастрофу. Когда Австрия не согласилась предоставить вопрос на решение Гаагской конференции, как предлагал Николай II, английский министр Грей194предложил конференцию четырех незаинтересованных держав, т. е. с исключением Австрии и России, но и на это Австрия не согласилась. Вильгельм обещал подействовать на Австрию в смысле смягчения ее требований, но в опубликованной Германией «Белой книге» нет ни одного документа, подтверждающего исполнение этого обещания. Очень интересна переписка Николая II и Вильгельма, относящаяся к этому времени. С одной стороны, перепуганный, растерявшийся человек, привыкший видеть в германском императоре учителя и друга, — а в ответ презрительный, холодный, ультимативный тон.

Австрия начала военные действия против Сербии, и в ответ на это Россия мобилизовала свою армию. Это подействовало на Австрию отрезвляюще: перед ней встала опасность мировой войны, на которую она шла далеко не с таким легким сердцем, как Германия. Австрия проявляет уступчивость и готова продолжать переговоры с Петербургом, но на это не может согласиться Германия. Она выступает с требованием отмены мобилизации, считая ее поводом к войне, и требует ответа на ее ультиматум через 12 часов. (Россия, таким образом, не объявляла войны, а только начала мобилизацию, но Германия приравнивает этот акт к началу военных действий и до сих пор настаивает, что войну начала Россия.) Ответа на ультиматум не было, и тогда германский посланник Пурталес195передал заранее заготовленную ноту с объявлением Германией войны. Франция была связана с Россией договором и должна была поддержать ее, но Германия первая объявила войну и Франции. Роль Англии нелегко было предусмотреть, ее выступление не было бесспорным — она не была связана договором. Когда Франция запросила Англию, то ответ был такой: хотя Англия и считает, что требования согласия справедливы, — но правительство не может обещать своего участия в войне без воли английского народа. К тому же далекие Балканы не затрагивали непосредственных интересов Англии, и она предпочла бы устраниться от войны. Существует предположение, что если бы Англия решительно стала на сторону согласия, то Германия, может быть, и не решилась бы на войну. Трудно судить о том, что могло бы быть, но остается фактом, что Англия войны не хотела.

Исходным моментом, решившим выступление Англии, была стратегия Германии: ее вторжение в Бельгию и нарушение нейтралитета этой страны, блюсти который как Англия, так и Германия обязались трактатом 1839 года.

Если искать реальные причины выступления Англии, считая, что одно нарушение справедливости само по себе не могло вызвать ее на объявление войны, то следует помнить, что с занятием Бельгии Англии угрожала уже непосредственная опасность.

Из Бельгии переправа в Англию очень легка, и еще Наполеон I понимал это, говоря: «Бельгия — револьвер, приставленный к виску Англии». Что и Германия это понимала, видно из ее усилий, правда бесплодных, занять Кале в течение этой войны, чтобы оттуда угрожать Англии. Итак, вторгаясь в Бельгию, Германия непосредственно угрожала Англии, а между тем эти страны были издавна соперницами в торговых и в политических отношениях, а потому и Англия могла сказать себе: «Теперь или никогда». Отсюда видно, что и на выступление Англии повлияли ее империалистические интересы, но, во всяком случае, не они вызвали войну, и война была начата не по ее инициативе. Из группы согласия Россия первой вступила в войну, Франция поддержала ее, связанная договором и надеясь на возвращение Эльзаса и Лотарингии, Англия же вмешалась уже после нарушения бельгийского нейтралитета. Никак нельзя сказать, что Россия была втянута в войну Европой и чуждыми ей империалистическими целями — наоборот, России ближе всего были цели войны.

В дальнейшем главными политическими моментами войны являются присоединение к тройственному согласию ряда государств: Японии, Италии, Румынии и других, вплоть до Соединенных Штатов Америки. Эти государства, действительно, руководились преимущественно захватными стремлениями. Других мотивов не было у Японии; Италия, присоединившаяся после долгих колебаний, с одной стороны, была заинтересована в воссоединении итальянцев, населявших Триест, но кроме того ей были обещаны Далмация, Албания, Греческие острова, часть Малой Азии — далекие провинции, которые должны были создать господство Италии на Средиземном море, о котором Италия мечтала как о наследстве Древнего Рима. Это увлечение империалистическими лозунгами, в связи с требованиями национальными, было в Италии так велико, что Джиолитти, старый парламентский деятель радикальной партии, должен был выйти в отставку, уступив место сторонникам войны. Только одна социалистическая партия осталась и остается до сих пор на точке зрения неприятия этой войны.

Если итальянские социалисты поняли, что выставленные шовинистами цели войны слишком грандиозны и химеричны и что нельзя тратить ради призраков народные деньги и народную кровь, то это не значит еще, что в Европе они одни остались верны интернациональному знамени, ради которого они жертвовали интересами родины. Напротив, этим своим отношением к войне итальянские социалисты скорее показывают верное понимание национальных интересов. Ведь в 1911 г., во время войны за Триполи, итальянская социалистическая партия на конгрессе оправдала войну во имя национальных стремлений (несмотря на протест меньшинства). Эти социалисты через три года не переродились и, хотя с мечтой об интернационализме, остались итальянцами, которые считают настоящую войну ненужной для Италии и не оправдывающей принесенных жертв.

Выступление Румынии тоже было обусловлено захватными стремлениями. Она долго колебалась, не зная, на чью сторону стать, но союзники обещали ей невероятные выгоды: Трансильванию, Буковину и часть Болгарии, — и это решило ее выступление. Таким образом, первоначальные оборонительные цели войны, руководившие Россией, Францией и Англией, уступают место новым, выставленным новыми союзными государствами. Раз эти пришельцы требуют таких уступок — выдвигает свое требование и Россия, — это ее «исконные права» на Константинополь. Союзники не сразу согласились удовлетворить эти притязания России; наконец, благодаря Сазонову196произошло то, что Милюков197считает большой победой русской дипломатии: союзники согласились отдать Константинополь России. Но ведь его надо было связать с ней территориально, т. е. поднялся вопрос о побережье Черного моря, о Малой Азии. Англия, уступая России, не желает лишать себя возможных выгод и претендует на протекторат над Аравией и Месопотамией. Аннексионные стремления растут, но не надо забывать, что не из–за них Англия начала войну и не ради Аравии и Месопотамии присоединилась к согласию. В настоящее время буржуазия Франции и Англии видит в приобретении колоний средство покрыть хотя бы отчасти колоссальные издержки войны, но таких целей демократия признать не может.

И вот, война длится уже почти три года, миллионы людей погибли, сотни миллиардов народных средств рассеяны по ветру, Европа утратила до одной трети своего достояния, и трудно сказать, что ужаснее: материальные или духовные потери, связанные с войной. Война вызвала всюду реакцию: Англия, страна, гордившаяся своей многовековой свободой, ввела принудительную воинскую повинность, стала преследовать свободу слова; в Германии происходят аресты самых видных социалистов и подчинение правительству других; в Австрии ни разу не собирается рейхсрат и статьи для социалистических газет изготавливаются в полицейских участках. Всюду отказ от завоеванной раньше свободы, усиление государственного рабства, особенно тяжело отзывающегося на пролетариате. А вместе с тем увеличивается рост национальной ненависти и жестокости; дети вырастают с сознанием, что убийство дозволено, и как развращает это сознание! Все меркнет перед разрушительной силой войны. Делается ясным, что, продлись она еще несколько лет, погибнет вся материальная и духовная культура Европы. И пред лицом этих грозных перспектив социалистическая демократия, которая не может смотреть на войну как на допустимое средство политической борьбы, должна поставить вопрос о мире.

Да, мы хотим мира, но не мира во что бы то ни стало, нам не надо мира временного, за которым разразится опять такая же война, мы хотим, чтобы эта война была последней, чтобы отныне война стала невозможной. Но как этого достигнуть? Мы видели, что главной причиной войны был рост капитализма, — и многим рисуется возможность уничтожения войны путем социальной революции всех народов. Действительно, это было бы могучим и верным средством убить войну. Но если социальная революция замедлит, если она сейчас неосуществима? Во всяком случае, если капитализм сейчас не удастся уничтожить, его можно связать и вступить на путь социализации. Социалисты, воспитанные на традициях 48–го года, призывают к уличной революции, которая должна решить вопрос в несколько дней. Но такая уличная революция возможна, когда власть, государственный строй держится силой городовых — как это было у нас, современная Европа держится не силой городовых и не силой штыков, а на основе всеобщего избирательного права. Тут дело не может решиться одним восстанием, — нужна революция в сознании, действительное моральное торжество пролетариата и проведение им в жизнь идей социализма.

Если бы все рабочие Англии, Франции и Германии стали социалистами — конец войны был бы близок.

Важным приобретением пролетариата является то, что война вооружила его и привлекла к политической власти. Всюду, кроме Германии, — коалиционные правительства с участием социалистов, а в революционной России социалисты оказывают даже почти исключительное влияние на политику. Отрицательные стороны войны облегчают переход политической власти к пролетариату.

Но и на самый процесс социализации государств война оказала влияние. Правительствам пришлось заимствовать у социалистов их хозяйственную программу, пришлось перейти к организации производства и распределению продуктов государством (особенно в Германии). Таким образом, 1914 год как бы кладет начало эры социализма. Этот экономический социализм еще не соединен с политическим господством пролетариата, так как в рабочем классе нет единства и он был увлечен националистическими целями войны. Теперь наступает отрезвление, и оно создает благоприятную почву не для насильственного восстания, а для того перелома в сознании масс, который может дать господство социализму. Это внутреннее социальное перерождение Европа может пережить в ближайшем будущем, и тогда воцарится мир, но лишь в том случае, если рабочая Европа будет единой. Если она будет расколота, если рабочие Англии, Франции, Германии, получив власть, не найдут в себе достаточно бескорыстных интернациональных чувств, чтобы поставить их выше интересов национальных, тогда мы можем сделаться зрителями самого ужасного зрелища — воюющих между собой социалистических демократий. Эта опасность существует. Социалисты поддаются империалистической пропаганде, которая внушает им, что и для них нужны колонии, рынки для выгодного сбыта товаров; если Интернационал не будет восстановлен и его идея не восторжествует над узкими, частными интересами, то новорожденная социалистическая Европа опояшется кольцом штыков и пушек.

Но мы видели, что не один капитализм несет ответственность за эту войну; что национальная проблема, участие малых народностей сыграли немалую роль в ее возникновении. И не в будущем, более или менее далеком, а в процессе настоящей войны и пролетариатом должна быть разрешена национальная проблема, которую не удалось разрешить буржуазии. Только в том случае, если будут освобождены угнетенные национальности, — будет вынуто жало войны. Например, если не будет разрешен эльзас–лотарингский вопрос, то спор из–за него всегда может возобновиться. Это сознание нашло свою печать в формуле мира демократической России: «Мир без аннексий и контрибуций на основе права народностей на самоопределение».

Эту формулу упрекают в противоречии — говорят, что ее первая часть противоречит последней. Например, как возможно присоединение Эльзаса к Франции — раз это будет аннексией? С точки зрения демократии здесь нет противоречия, она признает аннексией не всякое расширение границ, а лишь насильственное присоединение народностей, населяющих известную территорию. Демократия и здесь остается верной своему принципу — праву большинства, и у нее есть верный способ определить, является ли аннексией присоединение данной земли: этот способ — плебисцит (всенародное голосование населения). Демократия против насильственного присоединения, но если народность свободно желает присоединиться, мы поддерживаем ее в этом желании. Но все же в осуществлении этого права на самоопределение, поскольку оно ставится необходимым условием мира, должны быть известные границы: иначе нельзя будет достигнуть окончания войны. И потому прежде всего должны быть разрешены назревшие, особенно острые вопросы, как эльзас–лотарингский и австро–сербский. Что касается других народов, которые еще не заявляли о своих стремлениях или стремление которых не достигло политической остроты, демократия не может из–за них продолжать войну. Например, вопрос о других народностях Австро–Венгрии — дело внутриавстрийское, точно так же, как вопрос об отделении Индии от Англии — дело Индии, и раздувать стремление к сепаратизму не значило бы приближать войну к концу. Много национальных проблем зреет для политического решения внутри каждого государства. Политическая борьба или революция завершат то, что не доделала война. Стремление к полной независимости легко возникает в каждой народности, но на социалистическом знамени мира надо выставить требование освобождения лишь тех народов, борьба которых связана с началом и ходом данной войны. И эти вопросы (французский, итальянский, сербский) должны быть решены прежде всего социалистической конференцией, раньше чем демократии отдельных стран окажут воздействие на свои правительства, чтобы заставить их принять свою программу мира. Формула «без контрибуций» ясна сама собой; ни одна из воюющих стран не должна выйти экономически раздавленной, так же как и политически порабощенной. И то и другое создает мечту о мести, о восстановлении и потому готовит новую войну, приводит вместо решения неотложных социальных задач к новой полосе вооружений.

Иначе стоит вопрос о вознаграждении разоренных маленьких государств, прежде всего Сербии и Бельгии. Бельгийские и французские социалисты признают долгом Германии восстановление этих стран. Отчасти с этим соглашается и сама Германия — относительно Бельгии. Социалистическая Россия считает, что все воюющие державы виноваты в этой войне и все должны быть привлечены к участию в вознаграждении разоренных стран. Таким ли образом, что Германия восстановит Бельгию, Сербию и Северную Францию и часть Польши, а Россия — ею разоренные Галицию, Восточную Пруссию и другую половину Польши, причем в этих расходах должны принять участие и другие союзники, или же распределение расходов будет произведено всеми, пропорционально государственным бюджетам, — это уже частный вопрос, который предстоит решить будущей конференции.

Среди причин, создавших войну, были две чисто политические: русский царизм и германский кайзеризм. Первой причины уже не существует: русский царизм пал и никогда больше не будет угрожать общему миру. Другая причина еще не уничтожена, и мы живем надеждой, что германский рабочий класс положит конец кайзеризму. Мы надеемся на это — но сейчас кайзеризм еще царит, и пока он царит, он представляет собой главную опасность для демократии. В самом деле, каково сейчас стратегическое положение на всех фронтах войны? Оно сводится к почти полной победе Германии: она одна завоевала большие территории в Европе, она фактически поглотила Турцию и осуществила идеал «Берлинского халифата». Германские подводные лодки привели к гибели значительную часть английского торгового флота, и в Англии начинается голод; в данный момент Германия — победительница. Германский народ хочет мира, но этого мира хочет сейчас и германский император; он получил все, что хотел, он знает, что будущее может принести ему только неудачи, но что сейчас на мирной конференции он может продиктовать свои условия, может заставить союзников исполнить его волю, вернуть ему колонии, заключить выгодные для него торговые договоры и проч. Сейчас германский император является вершителем судеб Европы. Тяготы войны заставят кончить ее раньше, чем Америка сумеет оказать решительную поддержку, и если пролетариат не сделается грозной силой, то война окажется победой Германии. Эта победа окажется роковой для всего будущего социализма. Тогда император, т. е. германский кайзеризм, еще раз покроет себя военной славой, окрепнет престиж его власти и страна, наиболее милитаристическая, наиболее ответственная за войну, своей новой победой даст оправдание милитаризму.

Россия в настоящее время единственная страна, где воля рабочих и крестьян оказывает огромное, может быть, решающее влияние на внешнюю политику. Это ясно проявилось в том, что, согласно с волей демократии, были пересмотрены цели войны. В руках русского пролетариата огромная сила для воздействия на воюющие страны; если бы Россия сейчас вышла из коалиции, она поставила бы своих союзников в невозможное положение.

Но не надо забывать главного, не надо забывать, что если наши союзники и не отказались еще от своих мечтаний об аннексиях, то ведь они лишь мечтают об аннексиях, а Германия их осуществила. И тут перед нами встает грозный вопрос: мы знаем, как повлиять на наших союзников, но как повлиять на Германию, как добиться ее отказа от завоеваний? Есть два пути: первый — это воздействие на германский рабочий класс. В апреле мы верили, что оно легко, что революционный процесс в Германии быстро развивается, но оказалось, что он идет чрезвычайно медленно, что рассчитывать на него нельзя, нельзя опираться в своей тактике на гадания о будущем. Есть второй путь, не исключающий первого, — это путь военного воздействия. Мы верим, что лучшие сторонники интернационализма в Германии протестуют против войны, но все же в Германии не заметно пораженческого течения. Есть брожение, нет условий для революции. Революции совершаются тогда, когда правительство оказывается банкротом, когда оно теряет всякое доверие, когда падает престиж власти. Так и случилось у нас, в России. И если Вильгельм обманет надежды на победу и на «почетный», т. е. выгодный и хищнический, мир, тогда падет престиж его власти и разразится революция. Но опасно было бы сейчас возлагать все надежды на эту революцию. Страшно думать, но нельзя уйти от той мысли, что именно настоящее затишье на русском фронте подрывает возможность революции в Германии, поднимает там престиж власти. Вначале влияние русской революции было громадно, сейчас ее начинают рассматривать в Германии как процесс разрушения страны, как анархию в армии, которая указывает на истощение наших сил. Этот процесс кажется примером крушения революционного движения вообще: раз в России оно привело к дезорганизации, к ослаблению, — к той же катастрофе она привела бы и Германию. Вывод отсюда: нужно держаться до конца и поддерживать власть.

Если бы Россия, призывая к миру, в то же время осталась крупной военной силой, тогда бы русская демократия, диктуя условия мира, могла бы заставить их принять. А сейчас и у союзников нет убеждения в том, что если они примут предложенные русской демократией условия, то Россия их действительно поддержит силою оружия, и Германия не считает нужным идти на уступки и считаться с требованиями России.

Итак, основным вопросом сейчас является организация боеспособности русской армии, конечно, при условии, что она останется верной социалистическим и демократическим целям войны.

Кажется глубоким внутренним противоречием ставить социалистические цели вечного мира и в то же время призывать к войне. Но это одно из тех роковых противоречий, без которых немыслима история; путем насилия (революции) приходим мы к свободе, путем экономического принуждения мы идем к экономическому освобождению в социализме: так и сейчас мы вынуждены на насилие ради свободы.

Теперь впервые, может быть, меч находится в руках освобождающего класса, в руках пролетариата, но если он бросит этот меч, то устранит себя с политической сцены и уступит ее буржуазии, проводящей политику захватов и контрибуций.

Если Россия сейчас устранится из борьбы народов, то (не останавливаясь на катастрофе, которой это грозит будущему России) судьбы народов будут решаться злыми силами, и при ликвидации войны русский пролетариат не сможет защитить выставленных им лозунгов и интересов демократии. Поэтому социализм, войну отрицающий, должен еще продолжать ее для осуществления своих идеалов. Это — трагическое противоречие, но путь истории всегда есть путь трагический.