Сочинение, написанное Г. П. Федотовым на тему, предложенную историко–филологическим факультетом, по средневековой истории644

Рецензия

На тему, предложенную историко–филологическим факультетом по средневековой истории — ««Исповедь» бл. Августина как источник для его биографии и для истории культуры эпохи» — представлено одно сочинение под № 22 с девизом из Августина же: «Libentius responderim: nescio, quod nescio». Оно представляет собою обширную и богатую по содержанию работу, результат, очевидно, долгого труда, углубленной мысли и искреннего вдохновения. Распадается она на четыре главные части с введением и заключением. Построенный для нее план полно и жизненно охватывает тему. После краткой характеристики «автобиографии как литературного вида» и теоретической оценки значения ее для историка, после определения методологического принципа для критического использования автобиографического материала дается обстоятельный отчет на вопрос «что такое Conf[essiones] по форме и по содержанию» (внешний и внутренний анализ памятника). Отдел этот составляет главный остов всей работы (общую ее часть), и следующие три примыкают к нему как частные экскурсы, развивающие и укрепляющие основные выводы. Второй отдел дает детальный разбор чисто фактических данных о жизни и духовном развитии Авг[устина] в его юности, которые извлекаются из Conf[essiones] после очищения их текста от многообразных примесей теологической тенденции, философской и религиозной переработки, этического поучения, пессимистического гиперболизма кающегося грешника, субъективной идеализации активно мыслящего теоретика и художественного творчества писателя с ярким поэтическим талантом. Затем отдел третий дает опыт специального изучения манихейских элементов в мировоззрении Авг[устина] или значения манихейских]. влияний на его духовный склад, поскольку задача эта обусловливается тем значительным местом, которое занимает в «Исповеди» рассказ, полемические рассуждения и покаянные признания о манихейском прошлом Ав[густина]. Четвертый отдел специально трактует о так называемом «обращении», самом таинственном моменте в процессе внутренней эволюции сознания Авг[устина], понимание которого так затруднено многозначно осложненным изображением в Conf[essiones] этого решительного перелома. Наконец, в заключении автор стремится синтезировать выводы, к которым он пришел.

Только что сделанное описание «анатомии» рецензируемого сочинения уже обнаруживает умение автора планомерно расположить свое исследование и свидетельствует о самостоятельном отношении к предмету. Ближайшая характеристика состава каждой отдельной части и результатов, достигнутых в каждой, убедительно подтверждает первое чрезвычайно благоприятное впечатление.

Внимательно изучив имеющуюся теоретическую литературу об автобиографиях, автор занял в ряду суждений об исторической их ценности, по большей части отрицательных или скептических, своеобразное место критического защитника. Признавая все трудности исторической работы по автобиографическому материалу и хорошо сводя воедино многоразличные предосторожности, которые составляют при этом обязанность историка, он вместе с тем причисляет автобиографию к категории памятников, необходимых для историка, считающего важным «индивидуализированное изучение жизни личности»: один лишь собственный рассказ может обнаружить те элементы в развитии ее сознания, которые «не нашли одновременного литературного выражения». Можно сказать яснее и больше, чем утверждает автор: только сам переживший способен раскрыть историю своего развития, если обладает нравственной добросовестностью и критическим самосознанием и захочет поведать современникам и предкам правду о себе. Если же он промолчит о своем прошлом или не сумеет воздержаться, повествуя о нем, от неправды или фантазии, искажающих воспоминания, то историк, может быть, будет лишен самых важных средств для начертания его биографии. Во всяком случае, автор приступает к своему объекту не с предвзятым скептицизмом, а с критической верой.

Переходя от автобиографии вообще к «Confessiones» бл. Авг[устина], автор определяет особенности того типа собственных жизнеописаний («психологического» и «философского»), к которым принадлежит знаменитое произведение. В связи с этим он устанавливает специальный критерий для суждения о достоверности содержащихся в нем сведений. Можно и надобно разбирать характер сообщений «Исп[оведи]» самих по себе, мелочно изучая материал в порядке книга за книгою, расчленяя элементы, сравнивая друг с другом отдельные данные. Так получится один ряд вероятных сведений. Затем необходимо подвергнуть факты, извлеченные из «Исп[оведи]», перекрестной проверке автобиографических сообщений в других сочинениях Авг[устина], написанных в разное время, и тут образуется другая цепь критически восстановленных приблизительных истин. «Если совпадут обе вероятности, добытые различными путями, то образуется вероятность высшего порядка, которая должна лечь в основу окончательного суждения о Conf[essiones] как историческом источнике. Предпочтительно начать исследование по первому пути, так как именно для ранней юности Авг[устина] недостижима проверка второго ряда. Раскрытие достоверности Conf[essiones] путем анализа формы (построения и стиля) и содержания (элементов объективных и субъективных в нем, воспоминания и творчества) и составляет предмет наиболее отделанной части рецензируемого сочинения. Она богата и материалом (видно отличное знакомство с памятником и автором вообще — знание и понимание его личности и идей) и мыслями (произведена тщательная обработка вопроса— и углубляясь в гений Авг[устина], и вглядываясь в породившую его культуру). Рецензент с трудом удерживается от желания привести ряд иллюстраций в подтверждение высказанной здесь оценки645. В результате, формулируя свое отношение к памятнику как биографическому источнику, автор останавливается на терминах — «трудный», а не «сомнительный», «идейный» скорее, чем «тенденциозный». Искусно (сдержанно и убедительно) показана возможность выделить у Августина объективный факт из субъективной его оценки, изолировать его от толкования. Это, с одной стороны, приводит к хорошо обоснованному заключению о необходимости «ограничить скептицизм» по отношению к достоверности данных «Исп[оведи]» для реконструкции жизни Августина. С другой стороны, можно сказать, исчерпывающее раскрытие «множественности мотивов творчества» в Conf[essiones] дает в руки новый способ, идя вслед за Августином], путем попеременного устранения того или другого мотива или поправки одного другим, очищать повествование от толкования646.

Защищая существенную важность пользования «Исповедью» как биографическим источником, при условии всесторонней критики и осторожности, автор характеризуемого здесь прекрасного научного этюда вполне основательно оговаривается, что биография, о построении которой может идти речь на основ[ании] данных «Исп[оведи]» будет тем, что называется «историей души» (Seelengeschichte), а не летописью событий, из которых слагался ход его жизни, и реальным изображением обстановки, в которой она развертывалась. Пересматривая все содержание первой части разбираемой работы, выносишь редкое удовлетворение от ее качества и полноты. Можно спорить против отдельных взглядов, найти немало частных пробелов, но основное воззрение вызывает согласие и радостное успокоение. Сквозь изложение ярко светятся симпатичные свойства, живущие в авторе, — высокая трудоспособность и интенсивное трудолюбие, задушевное увлечение вопросом, обладание материалом и самостоятельное отношение к проблеме. Правда, действует он и побеждает трудности скорее чутким органом мягкой и тонкой поэтической интуиции, чем острым ножом суровой и мелочно точной критики. Но живая нота реконструирующего воображения не подавляет в нем вполне сознательного и определенно научного отношения к предмету и тщательной подготовки.

Здесь уже нет места для данного отчета об остальных частях разбираемого сочинения. Надобно относительно всех трех сделать автору общий серьезный упрек: он не успел привести их в гармонию с первою ни по законченности обработки, ни по стройности конструкции, ни по привлекательной свежести и теплоте языка. В настоящем своем виде эти последующие части представляют лишь подбор и группировку материала, остающегося еще в сыром, недостаточно оформленном состоянии. Но, высказав это основное замечание, следует по справедливости признать, что в свете основоположений первой части они являются солидными и ценными «contributions» для развития и аргументации выдвинутых там тезисов.

Выше была указана задача, преследуемая вторым отделом сочинения. В нем выделены, собраны и сопоставлены все те места из «Confessiones», которые могут быть рассматриваемы как непосредственные обрывки продуктов чистого потока воспоминаний. К ним присоединены и те данные, которые удается освободить от всякого рода осложняющей накипи, и таким путем начертываются кардинальные линии, обозначаются этапы, наслаиваются фазы его развития в эпохи «обращения». Для истории молодых лет Авг[устина], языческой эпохи его жизни, для обнаружения основной стихии его души и слагающихся звеньев миросозерцания здесь подготовлен очень существенный, в общем правильно освещенный материал.

Третий отдел сосредоточен на изучении манихейских элементов в идеале Авг[устина] и в его духовной природе вообще. Постановка такой проблемы побудила автора внимательно изучить многие теологические трактаты Авг[устина] (догматические и политические), посвященные борьбе с манихейством, и ему пришлось разбираться в космологических и этических воззрениях великого мыслителя. Пытаясь восстановить процесс освобождения его от восточного манихейского дуализма, о котором много (но не легко понятно) говорится в «Confessiones», автор сумел показать, как к торжеству единства и гармонии в его духе привели не одни христианские влияния, но и вложенное в него богатое наследие античной образованности.

Четвертый отдел, приведенный к более, чем другие (кроме первого), упорядоченному виду, посвящен истолкованию процесса «обращения» Авг[устина] через сравнительную оценку данных Conf[essiones] с ранними философскими сочинениями («кассициакского» и первого христианского периода) и его письмами. Здесь автору пришлось распутать вопрос о воздействии платонизма на мысль Авг[устина] и на его христианство, и он обнаруживает хорошее знакомство с соответствующими сочинениями знаменитого отца церкви и с посвященной изучению его ученою литературой. Кроме рассмотрения различных идейных течений, создававших духовную личность Авг[устина], он ставит еще ряд тем из области психологии его эмоций и воли. Нельзя сказать, чтобы данная сложная и многотрудная проблема приведена была здесь автором к вожделенному концу, но она твердо двинута вперед сравнительно с тем, что высказывалось до сих пор. Должно, во всяком случае, сказать, что автор идет здесь по верному пути, намеченному в первой части сочинения.

В заключение автор намечает еще серию пунктов, выдвигающихся из Confessiones, как материал для ознакомления с культурой эпохи. Они указаны, конечно, правильно, но не следует противополагать резким образом в «Исп[оведи]» то, что изображает жизнь самого Авг[устина], а что окружающую его жизнь. В первой части он сам хорошо показал, что Авг[устин] сознательно стремится представить не только индивидуального человека, но и человека вообще: и вот сам опыт обобщенного изображения человека в его природе и в его идеале является ценною характеристикой типичной культуры в лице одного из лучших ее гениев.

Никогда не выходит ничего вполне совершенного из рук отдельного труженика науки, ни в глазах его собственных, если высоко настроена его совесть, ни в глазах критики, если она строга и принципиальна. Не чужд недостатков и предлежащий плод доброго юношеского ученого усилия. Но методические, фактические и идейные достоинства его настолько крупны и очевидны, из них обнаруживаются настолько определенные научные дарования в аналитическом исследовании и синтетической конструкции, весь полновесный труд одухотворен таким благородным подъемом идеализма, что, без всякого сомнения, автору разбираемого сочинения должна быть присуждена золотая медаль в нем ясно видится многообещающая духовная сила, которая хорошо послужит науке.

На основании этого отзыва историко–филологический факультет признал сочинение за № 22 под девизом «Libentius responderim: nescio, quod nescio» заслуживающим награждения золотой медалью.

Автором этого сочинения оказался студент историко–филологического факультета Георгий Петрович Федотов.