Особого внимания и в общем корпусе переводной литературы, и в характеристике богословского наследия эпохи заслуживают летописи. Уже в Киевский период русский читатель владеет переводом «Хроники» Георгия Амартола, важнейшие жанровые черты которой – библейская хронология, обилие нарратива и не связанных непосредственно с ходом истории богословских фрагментов – нашли свое оригинальное преломление и в сочинениях русских летописцев.

Хотя русские летописи уделяли сравнительно немного места событиям церковной жизни, их не только церковное, но и богословское значение трудно переоценить. Так, по общему мнению исследователей, центральным памятником эпохи стала «Повесть временных лет», которая, складываясь на протяжении двух веков, вобрала в себя тексты, в совокупности представляющие все бытовавшие в то время богословские жанры и идеи, став, таким образом, своего рода «Суммой теологии» Древней Руси. Помимо излагающего содержание христианской веры «Слова Константина-философа» «Повесть» включила в себя и зачатки антилатинской полемики, и тексты, развернувшиеся позднее в самостоятельные циклы: Борисо-Глебский и Киево-Печерский.

Однако дело не только в этом. Сравнение «Повести» с послужившей ей прототипом «Хроникой» Георгия Амартола показывает, что в отличие от последней, автор которой в нужных случаях опирается на сложившуюся к его времени византийскую традицию, «Повесть» сохраняет в своем составе только библейскую (преимущественно ветхозаветную) цитацию, в изобилии дополняя ее библейскими аллюзиями, метафорами, приложением древних пророчеств к современной жизни и образуя вследствие этого своего рода парабиблейский текст. Очевиден и смысл произведенной трансформации: генетически связать таким образом молодую русскую традицию не с ее антично-византийской восприемницей, но со Священной историей избранного народа. Так зарождается главный богословский концепт эпохи: представление о Руси как новом Израиле.

О святителе Иларионе (ск. около 1055), авторе «Слова о законе и благодати», достоверно известно немногое. «Сказание чесо ради прозвася Печерский монастырь» называет его «мужем благим, книжником и постником». Источники указывают также на его русское происхождение и на то, что до своего поставления в митрополиты он священствовал в церкви свв. Апостолов города Берестова под Киевом. Полное заглавие Слова, собственно, вполне очерчивает круг затронутых им тем: «О Законе, Моисеем данном, и о Благодати и истине в Иисусе Христе явившихся; о том, как Закон отошел, а Благодать и истина вся землю исполнили, и вера на все языки простерлась, и на наш народ русский. Похвала государю нашему Владимиру, им мы крещены были; молитва Богу от всей земли нашей». Пути домостроительства Божия ведут непосредственно к земле Русской, которая хотя и была до этого пустыней нераждающей, однако в то же самое время явилась и новым мехом для нового вина евангельской благодати. Вот важнейшая мысль Слова, восходящая к идее, в сжатом виде сформулированной уже в «Слове Константина-философа» из «Повести временных лет». Описанию утраты богоизбранничества ветхозаветным Израилем

зеркально отвечает в Слове описание восприятия благодати Русью. Таким образом, Израиль и Русь, словно неблагоразумный и благоразумный разбойники, располагаются «ошую» и «одесную» Христа.

Обретенная Русью благодать, несомненно, должна была обнаружить себя в святости. Об этом размышлял уже мних Иаков в «Похвале князю Владимиру», где со ссылкой на свт. Иоанна Златоуста доказывал, что отсутствие чудес еще не есть отсутствие святости. Иное дело Борис и Глеб: чудеса от их мощей совершались, но требовалось дать богословское определение их подвига, за который они удостоились дара посмертного чудотворения. Это обоснование находится, очевидно, в словах апостола Павла: Христос приобретается и познается, говорит апостол, через сообщение страстей его (Флп. 3:10). Святые Борис и Глеб хотят подражать Христу добровольным принятием страданий. И в этом контексте деяние, к исповеданию Христа безотносительное, прямо уподобляется подвигу Христову, воспринимается как его проекция, совершается как подражание ему – и именно поэтому становится подвигом за Христа, что подчеркивается еще одной выразительной деталью: убийцы приступают к благоверному Борису в момент совершения им заутрени и чтения Евангелия. Жизнь и история сливаются с богослужением и становятся им. Эта же мысль находит себе выражение в паремиях древней службы Борису и Глебу, в которых под заглавием «от Бытия чтение» рассказывается история убиения князей-страстотерпцев. Священная история – книга Бытия – прямо продолжается в истории русского народа.

Преподобный Феодосии Киево-Печерский (ок. 1008 – 1074) устраивает жизнь своей братии также «от Писания». Его поучения о терпении, о милостыни, о любви насыщены словом Божиим. Ум его истинно, по позднейшему выражению прп. Серафима, плавает в Священном Писании, и оно становится как бы его собственной мыслью и словом. И если «Слово о законе и благодати», Летопись, памятники Борисо-Глебского цикла так или иначе имеют дело с историческим временем, то Киево-Печерский Патерик погружает своего читателя во вневременную реальность евангельской жизни, где, как и тысячу с лишком лет назад, умножаются хлеба, прозревают слепые и благовествуют нищие.

Чем «Повесть временных лет» принципиально отличается от «Хроники» Георгия Амартола?

В чем главная мысль «Слова о законе и благодати»?

В чем суть христианского подвига свв. Бориса и Глеба?