Почему вдруг православный радикализм так, прям как спичка, вспыхнул именно сейчас? Мне кажется, это связано с тем, что 2017 год в общем особенный. Это период, когда не случилось много чего. В частности, оказалось, что Церковь ничего не может предложить в связи со столетием русских революций. Двух русских революций. Февральской и октябрьской. И, с одной стороны это удивительно, но это отдельный разговор, потому что именно февральская революция фактически создала необходимые предпосылки для того, чтобы знаменитый Поместный Собор Русской Православной Церкви смог открыться в августе 1917 года. Посчитайте: февраль, март, апрель, май, июнь, июль, и на седьмой месяц открывается всероссийский поместный собор. Монархии собор оказался не нужен. Да, он готовился не одно десятилетие, но, тем не менее, разрешение на его проведение Церковь не получила. Ну, собственно, дальше, о самом соборе. Конечно, будет сейчас на Успение, вы знаете, в храмах было специальное молебное пение по поводу столетия начала работы этого собора. Будет архиерейский собор, который исторически тоже приурочен к этой дате. Есть специальное послание патриарха. Но, в общем, как-то непонятно, зачем это нужно. Издаются деяния собора. Сейчас великолепное выходит издание, оно уже несколько лет идет, всех материалов, в том числе подготовительных рабочих материалов Поместного Собора. Но мне кажется, что это все в никуда, потому что идея Поместного собора была: решительно изменить строй церковной жизни. Уйти от имперской модели, и попытаться создать новую. И большинство решений собора, по крайней мере, административно-управленческих касались именно этой задачи. Но практически ничего не удалось воплотить потому что понятно, что ситуация менялась настолько быстро, что видно, что даже в решениях Собора участники собора не видели, даже уже перед лицом репрессий, убийств, не могли осознать, что, и наверное это было тогда невозможно, что большевики – это надолго. Всем казалось, что большевики – это случайно. Советы случайно получили власть, и долго не продержатся. Все вернется к Учредительному Собранию.

Далее. Не сумели найти формат признания подлинности останков царской семьи. Мы к этому вернемся в конце. Это тоже очень важный вопрос. Потому что на сегодняшний день все экспертизы проведены, все результаты получены, они есть на столе у Патриарха, они есть на столе у епископа Тихона, секретаря комиссии. Но боязно их оглашать, и боязно принимать вот это уже давно назревшее решение просто потому, что оппозиция довольно сильна. Группировка тех, кто не признает, и, наверное, ни при каких условиях, ни при каких объяснениях не признает подлинность останков. Эта группа велика, и с ней тоже приходится патриархии считаться.

Наконец, не удалось найти механизм передачи Исаакиевского Собора. Вброс был сделан, протесты были огромные, и все это надо рассматривать на самом деле в контексте предстоящих президентских выборов. А кто и что может вывести большие группы людей на улицы? Оказывается, протест против действий церкви может вывести на улицы большие массы людей. Это, конечно, неожиданность. Неожиданность и для власти и для Церкви. Вот эти неожиданные, как бы спонтанные выступления, конечно в период подготовки выборов опасны. Поэтому пока это все погасили, решений нет. Конфликт тлеет. Что будет, непонятно. Но если что-то и будет, то уже после президентских выборов.

И, наконец, не удалось сформулировать позицию по «Матильде», но здесь даже важнее не столько позиция, сколько опять-таки та же самая проблема. Что оказывается, можно вывести людей. В разных городах. Слава Богу не много, как оказалось, потому что в большинстве городов, если вы посмотрите мониторинг, это около сотни человек, несколько десятков человек. Несколько десятков или сотня человек – это стандартный размер молитвенного стояния против «Матильды» в провинции. В Москве это было около тысячи человек. Все равно не много. Но, тем не менее, волна есть, и большой вопрос, собственно говоря, а каков потенциал этой мобилизации? Мы об этом тоже поговорим, о потенциале мобилизации. Вот это гораздо опасней.

Едем дальше. Еще один интересный процесс, который идет именно сейчас, в 2017 году – это, собственно, изменение расклада сил в верхней группе публичных церковных личностей. Понятно, что на первом месте всегда Патриарх. А в общем из официальных, на втором месте митрополит Илларион Алфеев. А на третьем месте неожиданно оказался довольно быстро епископ Тихон Шевкунов. Он человек опытный, прекрасно представляет себе, что такое масс-медиа. Долгие годы он предпочитал держаться в тени. И вдруг мы видим, как весной, в начале года, он заметно активизировался, он вышел на все медийные площадки, на которые хотел выйти. Сейчас он открывает по всей стране мультимедийные центры в рамках проекта «Моя история», то, что есть в Москве на ВДНХ. Полтора десятка таких мультимедийных залов на деньги Газпрома выстроено. Уже практически закончено строительство в российских городах, и сейчас до конца года они будут открыты, и открывает их естественно, епископ Тихон Шевкунов. И открывает их и встречей с местной политической элитой, и лекция, которая обращена к молодежи, и это, в общем, выглядит очень внушительно и серьезно. То есть он действительно ведет некую самостоятельную публичную кампанию.

Плюс, у него есть задача заниматься… какой бы правильно глагол подобрать… популяризацией останков царской семьи. Возвращением этой темы в публичное пространство и подготовкой оглашения решения Церкви. Возвращаясь к проблеме, о которой я говорил в начале, что могла бы сделать Церковь в год столетия революции? Учитывая такой смысловой кризис, мне кажется – одно единственное решение могло бы быть – это, собственно, признание останков. Это решение в Патриархии готово, но пока мы видим, что оно не оглашено. И если весной мне казалось совершенно однозначно, что или к концу года, или, в крайнем случае, к лету следующего года, к столетию расстрела царской семьи, это решение будет оглашено. Все, что касается кейса «Матильды» говорит, что задача очень усложнилась, и вполне возможно, что Московская Патриархия не решится это сделать.