1.

В шестнадцатом веке, когда о Лапландии было почти ничего неизвестно, а Финляндия была последним аванпостом цивилизации, жил в тогда совсем еще незначительной стране под названием Швеция рыцарь, который не боялся ничего на свете, кроме Дьявола. Имя рыцаря было Ларс–Горен.

Рыцарь этот был не дурак и не какой–нибудь суеверный болван; напротив, это был человек в возрасте, очень уважаемый всеми, кто его знал, и был он доверенным советником короля Густава I Шведского. Он уже показал себя храбрым бойцом против московитов и данов, готландцев и финнов, и многих других группировок, о которых умалчивает история, и был равно известен как справедливый правитель скромного народа, доставшегося ему в вассалы. Если и были у него серьезные недостатки, то о них ничего не было известно ни тем, кто был выше него, ни тем, кто был ниже.

Он не был человеком, над которым люди начинают насмехаться при первом же знакомстве. Хотя в те времена в Швеции все были высокими, Ларс–Горен был одним из самых высоких людей его возраста. Ростом он был восьми футов без обуви, а в плечах был шириной три фута. У него были длинные неуклюжие ступни — хотя он был прекрасным всадником — и длинные в ладонях сильные руки. Он также слыл обладателем огромного ума, и хотя думал он медленно, но думал ясно и основательно, так что снова и снова его мнение оказывалось более ценным, нежели мнения людей быстрых и на вид более блестящих. Не раз бывало так, что выслушав совет Ларса–Горена, король чесал свою бороду и говорил: «Чего это я слушаю всяких там дураков, когда я могу слушать то, что говорит мне мой родственник Ларс–Горен?»

В то время Дьявол показывался в Швеции едва ли не ежедневно. Время от времени в истории мира наступает какой–нибудь великий момент, такой момент, который впоследствии веками будут праздновать или оплакивать, а в иные времена — возможно, даже чаще — бывают моменты, которые проскальзывают не замеченные большинством человечества, словно выщербленная скала под поверхностью моря, остающаяся невидимой для корабля, который проскальзывает всего в нескольких дюймах от нее. Во времена, когда случилась эта история, мир стоял, покачиваясь, на грани одного из таких моментов. Громадные силы находились в состоянии почти идеального равновесия — прикосновения детского пальчика могло оказаться достаточно, чтобы поколебать это равновесие. Именно по этой причине и показывался Дьявол так часто. Он внимательно следил за тем, как продвигается его работа.

У него было достаточно причин, чтобы быть довольным собой. Совсем недавно Магеллан оплыл вокруг мира, и открыл новые широкие пути для алчности и войны. В Европе было больше безумных королей, чем благоразумных, а у Дьявола в ладони имелась как Единая Истинная Церковь, так и молодая Протестантская Революция. В Германии те же самые идеи, которые внушали Дьяволу беспокойство при первой их вспышке в Виттенберге, теперь стали причиной такой распри и резни, что для него самого было тайной, почему они появились не с его подачи.

Но Север, который был наследственным домом Дьявола, был и предметом его особого беспокойства. Для этого у него было несколько серьезных причин и одна хоть и не самая серьезная, но для Дьявола значащая гораздо больше, чем все остальные вместе взятые. И вот в чем она состояла: каждый раз бывая там, он чувствовал что–то или кого–то за своей спиной, какую–то опасность, которую он никак не мог нащупать. Иногда, внезапно резко обернувшись, он на мгновение как будто ловил это взглядом, но затем, стоило ему хорошенько приглядеться, оно оказывалось чем–то совершенно незначительным — каким–нибудь ссутулившимся бородатым селянином, колющим дрова или удящим рыбу в проруби, какой–нибудь нищенкой, завернутой в вонючую шкуру и держащей заледеневшими руками в рукавицах банку для подаяний. На мгновение всё, что бы он ни увидел, оказывалось неясным и расплывчатым, ведь Дьявол был стар и, хотя и был он по–прежнему сильнее всех армий мира, иногда — если он смотрел на что–то слишком упорно — его поражала снежная слепота.

2.

До восхождения Густава Швеция долгое время не имела короля, а обслуживалась регентами от Кальмарской унии, объединившей Швецию, Норвегию и Данию в единое Скандинавское государство. По большей части, такой политический расклад удовлетворял самых богатых среди шведской аристократии — группу, составлявшую Высокий Совет Швеции, илирад —поскольку их могущественные семьи владели замками и феодами во всех трех частях и, как и средневековые магнаты повсюду, они клялись в верности, на самом деле, никому иному кроме как себе самим. Но для шведских аристократов помельче — людей вроде Ларса–Горена — а также и для селян и бюргеров — фермеров, рыбаков, ремесленников, и для тех несчастных существ, которые работали на железных, медных и серебряных рудниках — было просто невыносимо видеть, что плоды их труда должны идти на увеличение богатства иностранца, Кристиана II Датского. Втайне они называли его, и не без повода, «жестоким и не–христианским старым королем Христианом». Справедливости ради надо сказать, что он был вполне справедлив в своих отношениях с народом Дании; но в своих отношениях со Швецией он был полностью человеком Дьявола. А то, чего не взял у шведов Кристиан, взял Папа. Пятая часть всей Швеции, включая рудники, фермы и леса, находилась в руках Церкви. Ненависть шведских простолюдинов к иностранцам, будь то немцы, даны или латиняне, стала такой же всеобъемлющей и ошеломительной, как свинцовый свет.

Такое настроение формировалось долгое время. Полувеком ранее Скандинавская уния пошатнулась, но только на мгновение, когда шведская армия, состоявшая главным образом из селян и бюргеров, искрошила армию правящего дана, Кристиана I, во время восстания жителей Харакера и спустя пять лет еще раз в битве при Брункеберге — эта победа была отмечена знаменитой резной работой Бернта Нотке «Св. Георгий и дракон», огромной деревянной статуей, представляющей, соответственно, Швецию и ее иностранных врагов, которая и до наших дней является наиболее ценным сокровищем искусства и находится в Большой церкви Стокгольма. Если самые богатые шведские аристократы и оспаривали то, что символизирует собой эта статуя, то все же волю своим языкам не давали, поскольку финансы регентства в большой степени зависели от налогов, сбираемых с простолюдинов, которые поэтому превратились в мощную силу в риксдаге, или парламенте, а богатые вовсе не хотели брать на себя бремя финансирования правительства. Во всяком случае, несмотря на отдельные победы шведов, Уния оставалась незыблемой, а мятежников загнали в подполье. Если волнения продолжались, Дьявол следил за тем, чтобы у богатых было достаточно собственных забот, чтобы ими заняться, и так по всему Северу.

Сидя на горе в Ангерманланде, упершись локтями в колени, немного озадаченный тем как легко идут дела, Дьявол двигал своими гигантскими крыльями и раздувал ими беспорядки. Ему не требовалось никакого чудесного предвидения, чтобы знать, что какой бы ни была развязка, она должна прийти в виде замешательства, бешеной алчности и кровопролития. И только съежившиеся у его спины лопари, с рогами на головах и одетые в шкуру северного оленя, так что только острый глаз мог отличить их от северного оленя, дающего им и еду, и одежду, и убежище — вернее сказать, только лопари и сами северные олени — были осведомлены о той громадине, что расположилась на горе и шлет злые ветра через снега Швеции.

Раздуваемые им беспорядки вспыхнули пламенем, когда некий Густав Тролле был избран в далеком Риме в качестве преемника парализованного и совсем дряхлого архиепископа Упсалы, который совсем недавно скончался. Будучи бескомпромиссным слугой Папы, Тролле никогда не был популярен среди шведов — и в самом деле, папскому совету трудно было бы подыскать кого–нибудь более отвратительного для них — и регент Швеции, Стен Стуре Младший, был исполнен негодования, когда до него дошли новости о назначении. Чтобы показать Риму свою ярость и презрение, а заодно и немного пополнить казну, Стен Стуре Младший — красивый молодой человек, который, по мнению простолюдинов и меньших аристократов, был законным королем Швеции — так расхрабрился, что захватил по наследственному праву очень ценный и стратегически важный кусок собственности, который Церковь держала в феоде: замок и земли Альмаре–Стакет, с видом на озеро Маларен.

Новый архиепископ отправил крик о помощи Кристиану II, датскому королю, чья армия поспешила незамедлительно явиться и тут же была отброшена — с толчеей, криками и размахиванием руками — прямо в Балтику. Шведский регент созвал заседание риксдага, чтобы посоветоваться, что делать с Тролле, отвратительным новым архиепископом, поскольку, как сказал Стен Стуре, «то, что касается всех, должно быть одобрено всеми» — фраза, которую он, не без иронии, позаимствовал из канонического права. Риксдаг проголосовал, что архиепископ предатель, и с торжественным sammansvärjning — единогласием — они поклялись своими жизнями, что никогда не примут Густава Тролле в качестве архиепископа, и что замок должен быть стерт с лица земли. Это был серьезный шаг с серьезными последствиями, поскольку стирание включило в себя и уничтожение реликвий и осквернение святых вещей, и среди них не в последнюю очередь самой личности Густава Тролле, архиепископа, который был избит и изнасилован шведами, переусердствовавшими в своем служении истине, а возможно, как говорили некоторые, переусердствовавшими в своем служении подлинному хозяину Севера, Дьяволу.

Из своего заточения Тролле взывал к небесам в виде Рима об отмщении. Все шведы попали под отлучение, и война Кристиана со Швецией обрела репутацию крестового похода, с соответствующим финансированием. В начале 1520 года огромная армия наемников из Германии, Франции и Шотландии вторглась через Халландскую границу в Вестерготланд и там, на замерзшей поверхности озера Асунден, вступила в битву с армией меньших рыцарей и селян Стена Стуре. Застывающая кровь лежала толстой коркой на снегу и на льду; пушечный дым застилал свинцово–серое небо. Еще до того, как всё было кончено, Стен Стуре лежал полумертвый; одна его нога была вдребезги раздроблена пушечным ядром. Он умер через две недели в своих санях на пути домой в Стокгольм.

Скоро Стокгольм пал. Следствием, учрежденным архиепископом Тролле, почти все участники мятежа, и многие неучастники, были признаны виновными в ереси; король Кристиан принял на себя должность Бича Божьего — и началась «стокгольмская кровавая баня». Восьмого ноября 1520 года, между первым и четвертым часом, восемьдесят два человека были обезглавлены, и много больше пало жертвами в последующие дни. Сотни людей были публично брошены на дыбу. Тела сжигались на трех погребальных кострах на холме Зёдермальм, и вместе с ними эксгумированные трупы Стена Стуре и его малолетнего сына.

Среди тех, кто были свидетелями стокгольмской кровавой бани — кроме Дьявола, взиравшего вниз с дымовой трубы, где он сидел, приняв облик согбенного старика в черном монашеском одеянии — был рыцарь Ларс–Горен и его молодой сородич, дальний родственник двадцати с небольшим лет, Густав Ваза, будущий король Швеции. На них были круглые деревенские шляпы и потертые пальто, так как оба они принадлежали к партии Стуре; более того, жена Густава была из рода Стуре, а он сам потерял в этой бойне отца, сводного брата и двух дядей. Его мать, его бабка и две его сестры — не говоря уж о самой Кристине Гюлленшерне, вдове Стена Стуре, единокровной сестре тетки Густава — были заперты в подземелье стокгольмского замка, ожидая отправки в Данию, где их вполне вероятно ждала казнь.

— Конечно, — сказал Густав, и лицо его было мокрым от слез и блестело в свете погребальных костров, — даже тем из нас, кто сумел избежать топора, ничего не остается кроме как страстно желать смерти!

Ларс–Горен задумчиво кивнул, но не в знак согласия, а просто потому что это было его привычкой — кивать, словно соглашаясь, а в это время обдумывать вещи как следует. Наконец, когда он понял, что сказать больше нечего, он сказал:

— Да свершится воля Господня.

Откуда–то сверху, над ним, словно гром надо льдом, грянул хохот, и он перекрестился.