1.

Еще задолго до своего возвращения в долы Даларны Ларс–Горен слышал ходящие повсюду слухи о тамошних бедах. Дьявол был повсюду, ликующе шепчущий в горняцкие уши. Иногда его видели на общественных собраниях произносящим в свете факелов напыщенные речи, в образе горбатого сельского священника или скрученного старого медянщика. Иногда он появлялся в темноте прямо рядом с шахтами, сея инсинуации про образ жизни и действий Густава.

Сразу же по прибытии Ларс–Горен нашел того веселого маленького немца, который занимался наймом на работу, когда Ларс–Горен и Густав впервые явились сюда. Он теперь стал важным человеком в мире, совладельцем шахты.

— Фсё фесьма петшально, — сказал немец, качая головой и широко улыбаясь, — но што фы мошете сказат им, этим нештшастным людям?

Он весело подмигнул и предложил Ларсу–Горену кружку пива.

Вечером во время собрания не было и следа того тщательно поддерживаемого порядка, который ранее был так заметен. Все старались перекричать друг друга; иногда бросались всем, что попадется под руку. То там то здесь в толпе вспыхивали драки, и постепенно до Ларса–Горена дошло, что немцев сейчас почти и не видно, как то было с датчанами во время его последнего посещения этих мест. Ничего удивительного, ведь и речь–то шла всё об иностранцах, и как в правительстве Густава совсем нет шведов, если уж на то пошло — а всё лишь немцы, русские да датчане.

Внезапно его спина превратилась в лёд, и он осознал, что человеком, стоящим рядом с ним, был Дьявол.

— Так, так, Ларс–Горен, — сказал Дьявол голосом, похожим на старушечий. — Как всё меняется, однако, меняется. Но ты не бойся, мой друг, и не обманывайся видимостями! Я на твоей стороне ничуть не меньше, чем всегда! — Отблеск света факела освещал его трупно–бледную кожу и рот, покрытый каплями крови.

— Уверен, что это так, — проговорил еле слышно Ларс–Горен. — Уверен, ты никогда не менял сторону. — Он начал ретироваться.

Голова Дьвола резко дернулась вперед.

— Не морочь мне голову, Ларс–Горен, — прошептал он, осклабясь, — ради твоих же детей.

И тут Ларс–Горен побежал, слепо, безумно. Дьявол был прямо за его спиной, как блуждающий огонь. Ларс–Грен бежал с такой силой, что, казалось, сердце его сейчас разорвется, но Дьявол был тут же, рядышком.

— Господи Иисусе, спаси меня! — закричал Ларс–Горен. Внезапно всё погрузилось во тьму. Он лежал в своей постели в крепости Стокгольма.

2.

— Ах, ах, — вздыхал Густав, расхаживая перед окном и хрустя костяшками вытягиваемых пальцев рук. Он выглядел на пятнадцать лет старше, но более жестким, сухощавым, более кожистым, чем когда–либо. Борода его была словно у дикаря, а светящиеся в солнечном свете глаза, при всех его бедах, светились какой–то безумной радостью. Внезапно он направил шаги в сторону кресла, на котором сидел Ларс–Горен.

— Как бы то ни было, ты вернулся, — сказал он схватив Ларса–Горена за плечи, — ты способен разбить вдребезги все мои планы одним хорошим советом.

Ларс–Горен закрыл глаза.

— Сейчас же! — крикнул Густав. Ларс–Горен снова открыл глаза. — Сейчас же, мой дорогой друг и родственник, не откладывая! Не время дремать! — Он щелкнул пальцами. Его взгляд, направленный прямо в глаза Ларса–Горена внезапно стал неуверенным, затем уклончивым, и, в конце концов, сосредоточился где–то за ухом Ларса–Горена.

— Очень хорошо! — сказал он и, словно чем–то разозленный, стремительно понесся назад, к окну. Он сцепил руки за спиной и закивал головой, а потом захохотал.

— Как же всё это казалось просто для нас тогда, когда мы были бедными молодыми дураками–идеалистами!

На мгновение Ларс–Горен прикрыл глаза ладонями.

— Ах, ах, ах, — простонал король Густав, охваченный внезапной мукой. Он резко вытянул вперед руку и сжал кулак. — Я намеревался сделать Швецию величественной, — сказал он, — я знал, что делать, как следует вести управление, как оно может принести пользу людям. — Он судорожным движением повернул голову и уставился на Ларса–Горена. Голова его, на фоне солнечного диска, сияла, словно полыхала огнем, и потому Ларс–Горен видел только ее абрис. — Но не так то легко было поставить Швецию на ноги! Совсем нелегко, поверь мне! Я был призван править страной раздробленной и дезорганизованной политической неопределенностью, истощенной борьбой за освобождение, к тому же еще и обанкротившейся. И от кого мне было ждать помощи в этой тяжелой работе, в управлении, начиная с самых высоких министерских постов и вплоть до работы местных шерифов? Все наши лучшие люди погибли в этой стокгольмской бойне — и это не только те, что на этом собаку съели; об этом я уж и не прошу. Я имею в виду людей с самыми простейшими умениями, такими как чтение и письмо! Я что, многого прошу? Но не было ведь ни одного — по крайней мере, ни одного шведа, ни одного, кому я мог бы доверять! А в таком случае приходится брать министров откуда попало! — Густав снова засмеялся. С улыбкой более кислой, чем у самого Дьявола, он поднял левую руку, растопырил пальцы и стал считать на них указательным пальцем правой руки. — Мой первый канцлер это не кто иной как Эрик Свенссон, лизоблюд короля Кристиана Датского, швед–двурушник, который уже дважды менял стороны! Мой второй министр это Мастер Ларс Андреэ, один из тех, чей приговор привел к кровавой бане. Ха! Мой архиепископ Упсалы, Йоханнес Магнус, еще один из тех же, даже еще паскудней Мастера Ларса. А еще этот капустоед Беренд фон Мелен, бывший генерал Кристиана, а теперь муж моей кузины — господи, помоги мне — и незаконно (это между нами) членрада.И еще один капустоед, граф Йохан из Хойи, который женат на моей сестре — господи помоги мне еще раз! — ему я отдал, опять же незаконно, замок и феод Срегеборг. Я даже подкатывался к этой суке Густаву Тролле. Я, конечно, говорю »сука» только потому что он осмелился отказать мне. Мои крестьяне — бедняги, которые умирали за все это — особенно крестьяне Даларны, Бог весть — они совершенно не понимают все эти дела.

Король Густав остановился перед креслом Ларса–Горена, ноги широко расставлены, и улыбнулся словно бы с удовлетворением; веки его дрожали.

— Но это всё ничего, — сказал он. — Возьми ситуацию с налогами. Большинство шведов не платили никаких налогов со времен восстания Стена Стуре. Бедняги, им и платить–то нечем, Боже — а ведь это те самые люди, чьих сыновей убивали на войне как скотину, я это видел. И тем не менее, что мне делать с моими ссудами из Любека, а? что мне делать с пиратством, или с ремонтом крепостей и доков, которые мы же и взрывали? Что мне делать с изувеченными и голодающими? А?

— Голод, еще одна беда! — Король Густав хлопнул в ладоши. — Не знаю, дело ли это рук моего старого друга Дьявола, но с того самого дня, как я взял корону, так и стоит неимоверный вопль по поводу плохой погоды! Крестьяне уже до того дошли, что едят хлеб из коры деревьев. Они называют меня »Король Кора» — и это факт! Они, без сомнения, правы: если бы я был настоящим королем, то я погрозил бы пальцем снегу, и снег отвернулся бы со стыдом и сказал бы »Простите меня, сударь!» Я бы крикнул дождю, и дождь полил бы потоками. »Всегда пожалуйста, сударь!» Но я у них единственный король, другого нет, и они это знают, вернее, онидолжныэто знать. Нет, они этого не знают. Не понимают, и всё тут. И это еще одна из моих бед.

Он стоял, наклонившись в сторону кресла, на котором сидел Ларс–Горен, руки на коленях, лицо торчит бородой.

Кристина Гюлленшерна тоже не сидит сложа руки, вдова Стена Стуре. Шлет письма о помощи во все направления — да ты наверное слышал. Она даже королю пиратов написала, Сёрену Норбю. На какой предмет это позже. У нее ведь тоже есть всякие старые друзья, вроде епископа Браска. Для них нашлось полно работы, хотя и поводов для недовольства хоть отбавляй: и дороговизна небывалая, и соли не хватает, и монета никуда не годная — с готовностью признаю, много всякого дерьма начеканил. Я проанализировал богатства Швеции, и оказалось, что это наш самый лучший продукт. О чем это я? А, да — поводы для недовольства. Говорят, я занимаюсь грабежом Истинной Святой Церкви — это что есть, то есть. Еще говорят, что я убил дорогого сына Кристины, кого–то по имени Нильс — и это абсолютная ложь; я так думаю; точно знаю, что это чистая клевета. — Король Густав улыбнулся. — Так что, видишь, дорогой мой родич, небольшой умный совет мне бы не помешал.

Ларс–Горен сидел совершенно неподвижно, весь напрягшись до дрожи.

— Я знаю, — сказал Густав, отворачиваясь от него и размахивая руками, охвачен яростью, — конечно, человеку вроде тебя всё это кажется простым! Но ты не слышал и половины всего.

В этот момент в комнату ворвался Беренд фон Мелен.

3.

— Простите меня, Ваше Величество, — крикнул фон Мелен, хлопнув себя правой рукой в грудь. — Мне сказали, что вы одни!

— Нет никакой причины почему вам следует сомневаться в том, что вам сказали, — проговорил Густав, со злостью отворачиваясь от Ларса–Горена. — Каждый в Швеции верит в любую идиотскую чушь, которую ему говорят.

— Мой дорогой Король Густав! — сказал фон Мелен, застыв, сделав вид, что оскорблен сверх меры. Теперь он стоял руки в боки, правый ботинок выброшен вперед, носком вверх — позиция, показалось Ларсу–Горену, комического танцора. Он был лысеющим и чисто выбритым, за исключением небольшого клока бороды в египетской манере. Плечи у него были узкими, брюхо словно шар под впалой грудью. Если бы не его пышно украшенная вся в лентах грудь и застывшая осанка, никто никогда не подумал бы, что это военный человек, хотя и говорили, что он отличный фехтовальщик.

— Ничего, ничего, не обращайте внимания, — сказал Густав устало, — я рычу потому что всегда так делаю. Вы встретились с моим другом и родичем Ларсом–Гореном.

Фон Мелен низко поклонился, словно актер перед публикой. Он сделал усилие, чтобы казаться не впечатленным огромными размерами Ларса–Горена, но даже посреди своего размашистого поклона не спускал глаз с рыцаря. Ларс–Горен полупривстал со своего кресла, поклонившись в ответ, затем снова сел.

— Итак, скажите же мне какие такие прекрасные вести вы мне принесли, — сказал Густав.

— Да, собственно, это не вести… — начал фон Мелен, глядя на Ларса–Горена.

— Я так и думал, — король Густав махнул рукой. — Продолжайте.

Фон Мелен сцепил руки за спиной, стоял подавшись вперед, выставив затылок, глаза сощурены в щелочки.

— Это деликатный вопрос, — сказал он осторожно.

И опять Густав махнул рукой, на этот раз нетерпеливо.

— Деликатные вопросы — специальность Ларса–Горена. Можете говорить совершенно свободно.

— Очень хорошо, — сказал фон Мелен и начал снова. — Как вам хорошо известно, вы получили огромные денежные средства от остатков партии Стена Стуре. — Он остановился, ожидая подтверждения от Густава. Вы не всегда были достаточно прилежны в возврате этих средств. Я мог бы упомянуть, к примеру, главного канцлера и фактотума Стена Стуре, архиепископа Зуннанвядера. Что вы сделали для этого человека, который некогда был самым могущественным властелином во всей Швеции, князем Церкви, и человеком, от которого в огромной степени зависело ваше избрание? Вы пригласили его отпраздновать Высокую Мессу по поводу вашего входа в Стокгольм, и вы бросаете ему кость в виде епископства Вястераса — какие–то крохи! Или еще я мог бы упомянуть Кнута Микильссона, декана Вястераса — еще одного, кто сыграл выдающуюся роль в обеспечении вашего избрания. Но снова и снова вы обходите его своим вниманием, словно он уже погиб в той бойне.

— Да, какая жалость, — двусмысленно произнес Густав.

Внезапно, будто актер в важный момент, фон Мелен вытащил из кармана своего мундира какую–то бумажку.

— Позвольте мне прочитать вам что в эти дни говорят в Даларне. — Он приспособил на нос очки, поднес бумажку к глазам и стал читать. — Всех тех, кто верно служил господам и королевству Швеции, Густав ненавидит и преследует, тогда как всем предателям королевства а всем тем, кто содействовал жесткому врагу нашей страны королю Кристиану, и кто предал Херра Стена и всех шведов, тем он благоволит. — Он резко опустил бумажку, затем сложил ее и положил в карман мундира.

— Вы не оставите мне эту бумагу? — спросил Густав.

— Конечно, если вы желаете. — Фон Мелен снова вынул ее из кармана и вручил Густаву. — Таких, как эта бумажка, тысячи. Как видите, они копируют ваш метод использования печатного пресса.

— Да, естественно. Хоть и медленно, но они учатся. — Густав взглянул на бумажку, затем небрежно затолкал ее к себе в карман. — Итак, фон Мелен, чего вы на самом деле добиваетесь, с таким великодушием преподнося мне имена этих простофиль, которые моментально набросились бы на меня, если бы Фредрик выпустил Кристину Гюлленшерну?

Беренд фон Мелен улыбнулся поднятыми бровями и поджатыми губами. Когда он решил, что это выражение лица уже произвело свой эффект, он сказал:

— Я, конечно же, прихожу к вам как ваш друг, а теперь и кузен по браку. Также, несомненно, у меня имеются некоторые скромные интересы относительно себя самого. Это письмо против иностранцев — такая гнусность весьма типична для даларнийского менталитета — может привести к неясным и неприятным последствиям. В нем Стен Стуре и его партия помещаются на одной стороне, а на другой стороне вы и те из нас, кто так преданно служил вашей стране, хотя и не был рожден здесь. Если бы Кристина была освобождена, как угрожал Фредрик, и крестьяне и бюргеры объединились бы в лигу с остатками партии Стена Стуре — »международные магнаты», как вы их называете…

Густав кивнул и оборвал его.

— Да, да, достаточно. — Он нахмурился. — Я подумаю об этом.

— Между прочим, — сказал фон Мелен с извиняющимся жестом, словно сожалел о том, что приходится беспокоить Его Величество еще чем–то — и снова показал свою особенную, ханжескую улыбку, — если бы вы попросили меня навестить Даларну с небольшой, осмотрительной армией, ничего такого, о чем бы можно было подумать, никакого, знаете, подавления…

Густав нахмурился еще больше и взглянул на Ларса–Горена. Ларс–Горен посмотрел на свои руки, затем вынул кинжал и стал чистить ногти. Фон Мелен смотрел с неприязнью.

— Ты должен признать, — сказал Густав, — это интересная мысль.

— Но не очень–то мудрая, я думаю, — сказал Ларс–Горен. Он не поднимал глаз.

— Не мудрая? — огрызнулся Густав, немного покраснев, словно идея была его собственной.

Ларс–Горен пожал плечами.

— Зачем посылать иностранца в Даларну, где иностранцев ненавидят? Пошли его, скажем, в Готланд — скажем, в Висбю, где пираты прячутся между нападениями на торговые корабли Любека. Уничтожь Сёрена Норбю и его каперов, и — кто знает? — может быть, Любек склонится к тому, чтобы даровать нам отсрочку по военным займам.

— Ха! — сказал Густав, сцепив руки и вертя ими перед лицом фон Мелена. — Видишь, какие мы изобретательные — мы, шведы? Ты, немец, будешь воевать за дело одинаковой важности и для Швеции и для Германии! Ты завоюешь себе огромную славу! Я так думаю! Ах, что за день выдался для тебя, фон Мелен! В восторге он схватил фон Мелена за руку. — Иди, готовься! Найди всё, что нужно — не скупись!

— Неслишкомскупись, — добавил он быстро.

Губы фон Мелена двигались, извивались словно сами собой, как змея. Он старался найти хоть какие–то возражения.

— Как скажете, Ваше Величество, — наконец выдавил он. Его маленькие голубые глаза буравили Ларса–Горена. Через мгновение еще одно »Как скажете». И далее, словно до его внимания дошла какая–то неслышная команда от Густава, он резко повернулся и маршем вышел вон.

Густав быстро подошел к Ларсу–Горену и наклонился к нему, руки на коленях.

— Да ты просто умница, — сказал он, — хотел бы я иметь десяток таких, как ты. — Затем он рассмеялся. — Бедный фон Мелен! Как он теперь будет строить интриги против моего правительства с этими епископами Стена, если теперь ему придется шлепать по слякоти по всему Готланду?

Ларс–Горен тоже засмеялся. Это было приятно, всё это интриганство и контр–интриганство. Кто это может отрицать? Их смех отдавался повсюду каким–то странным эхом. Он оглядел комнату.

4.

Заговоры и контрзаговоры, выпады и контрвыпады — ах, что это был за момент в жизни Дьявола! Он был повсюду сразу, раздавал листовки — с нападками на обе стороны — в Даларне и Смаланде; устраивал заговоры за и против голландцев с королем Фредриком и с русским царем; раздувал конфликт в Стокгольме между городскими властями и свиньями и курями, свободно разгуливающими по улицам, и ползающими вдоль оград волчьими стаями. А самое главное, он уделял пристальное внимание Сёрену Норбю и людям из рода Стуре.

— Друг мой, — сказал Дьявол, явившись Сёрену Норбю в устрашающем облике призрака Стена Стуре, — ты теперь моя последняя надежда — ты и твои храбрые пираты!

Сёрен Норбю резко выпрямился, его серые глаза округлились и заблестели как монеты.

— Кто ты? — закричал он. Его правая рука рванулась под подушку в поисках кинжала.

— Я, — произнес нараспев Дьявол, — призрак Стена Стуре Младшего, предательски убитого королем Кристианом Датским, а теперь предаваемый повсюду своими же собственными шведскими родичами! Он протянул вперед руки, его обугленные останки продолжали дымиться сквозь клочья его савана.

— Да ты сам ад! — завопил Сёрен Норбю, вскакивая с кровати на ноги, кинжал в правой руке, левая рука вытянута вперед, пальцы широко растопырены, готовые к борьбе.

— Послушай мои слова, Сёрен Норбю, — пропел Дьявол, его глазные впадины глядели пустотой сквозь дым. — Взгляни на это дитя рядом со мной, это невинное существо, вырванное из жизни! — Понемногу, словно великий иллюзионист, каким он и был, открывал он перед наполненными ужасом глазами Сёрена Норбю тлеющие останки младенца Стуре, который был эксгумирован и сожжен вместе со Стеном на Зёдермальме. Трюк был выполнен так мастерски — как это казалось Дьяволу — а пират был таким тупым и сентиментальным дураком — что Дьявол изо всех сил старался не рассмеяться. — Ну конечно, — думал Дьявол, — тех, что совсем немного взрослее, ты прихлопываешь, как коровий хвост прихлопывает мух, но вот бедный мертвый младенец — ах, как же это зрелище трогает тебя! — Тем не менее, лицо его оставалось угрюмым, а тон голоса замогильным. — Посмотри на эти останки моего дитя и задумайся о моем втором сыне, Нильсе, который все еще жив! Я делаю тебя его стражем и защитником, Сёрен Норбю, а в оплату твоей доброты я обещаю тебе этот подарок. — Сделав пасс, как настоящий волшебник, он показал видение своей вдовы Кристины Гюлленшерны в чем мать родила на соломенном тюфяке в ее тюремной камере в Дании.

— Мой господин, — выдохнул Сёрен — труп младенца и нагота вдовы Стена Стуре убедили его, — я не достоин! — Он опустился на колени и вытер глаза предплечьем.

5.

С этого самого момента Сёрен Норбю с неистовством дикаря кинулся на защиту интересов партии Стуре. Он слал письма в Данию, прося аудиенции у короля Фредрика, которую получил. Его призыв освободить Кристину был таким страстным, что Кристина дала ему кольцо и сказала, что она надеется, что он будет думать о ней как о дорогом, дорогом друге. Как только он вернулся в Готланд, то написал еще множество писем, одно из которых епископу Браску, рассказывающее о явлении ему призрака Стена Стуре и всем том, что Стен Стуре сказал ему, и как он, Сёрен, оправился к королю Фредрику во имя Кристины Гюлленшерны, и как король выслушал его с интересом. Так вот, согласно Сёрену Норбю, Густав Ваза это сам Дьявол во плоти, изменник делу Нильса Стуре, сына Стена, и, за исключением любви Кристины Гюлленшерны, Норбю не желает в этом мире ничего с таким пылом, с каким он желает падения короля Густава. Всё это он также изложил в письме епископу Браску в том же духе и даже более того, присовокупив к этому многочисленные выражения своего уважения и пожелания добра епископу.

Епископ Браск держал письмо на расстоянии вытянутой руки, таращась на него с недоверием.

— Ба, да он безумен, — сказал Дьявол, сидя рядом с епископом. В компании Браска он к этому времени чувствовал себя настолько комфортно, что даже и не пытался как–нибудь скрыть свое появление, просто уменьшался до таких размеров, чтобы вместиться внутри комнаты — поросшие у основания шерстью рога, лицо как у идиота, плоть мягкая и чешуйчатая, как у огромной, жирной змеи. Он сидел, скрестив свои темные матовые ноги, потряхивая копытом. Его черные как смоль крылья, когда он наполовину распускал их, закрывали всю стену, словно шторы.

— Не безумен, я думаю, — сказал епископ Браск раздраженно. — Введен в заблуждение, это несомненно — несомненно кем–то, кого мы знаем. — Более он ничего не сказал — по крайней мере, вслух ничего. Это правда, что Дьявол иногда мог читать чужие умы, что если уж он проник в вас, то вытряхнуть его обратно нет никакой возможности; но, по крайней мере, можно было в какой–то степени ограничить разговор этого чудища. Вот в этом то, думал епископ Браск, и состоит настоящий ужас. Что там вечное пламя или бесенята с вилами! Он мог надоедать тебе какой–то ерундой, точить тебя, буравить твой мозг, довести твое безумие до девятого провала, и думать потом о чем–то еще более тупом, о тупости насколько глубокой, настолько и неоспоримой, даже внушающей благоговение, а то и какое–то ужасающее преклонение. О да, епископ Браск понимал Дьявола. Возможно, он даже смог бы перехитрить его, думал он иногда, если бы смог собрать достаточно прежней теплоты своего сердца, чтобы это того стоило; но было и нечто такое, чего он никак не ожидал и к чему был совершенно не расположен. Это какая–то странная словесная отрава, яд, проистекающий от Дьявола. Скажи, что ведь вся человеческая жизнь это сплошной идиотизм, все человеческие чувства полный абсурд, следствие без должной причины; скажи, что весь этот плач по поводу смерти одного ребенка после миллионов миллионов детских смертей — столетий трупов, столетий впадающих в неистовство и причитания матерей; отцов, каждый из которых внезапно оборачивается, с бьющимся сердцем, на звук голоса, который он принимает за голос своего мертвого ребенка — скажи, что всё это лишь позорное унижение, надругательство, с которым невозможно смириться; скажи, что как любовь, так и печаль, рассматриваемые с вершины горы вечности, так же жалки и ничтожны, как неистовое, восхищенное восхваление синих блестящих мух на четверодневном трупе дворняги. Скажи всё это, да, скажи всего лишь раз, думал епископ Браск — скажи это хоть раз с убеждением — и как тебе потом справиться без отвращения с тем, что придется ставить на одну доску душевное волнение от какого–нибудь прочувствованного всем сердцем возражения и смерть, которую ты только что принял как что–то обычное? Сухой, как паук, старый епископ прислушивался к шороху сухой пены своей риторики, этому гротескному перезвону рифм:убеждение,отвращение,волнение,возражение.Можно ли вообще воспринимать как что–то стоящее эту обесцененную валюту под названием »чувство», спросил он себя, если ум навсегда ограничен этими извечно предсказуемыми трапецоидами своей бесцветной паутины — языка?Валюталибоволюта, подумал он, и гневно взглянул на Дьявола.

А потом тайно, в компании с Дьяволом, отплыл в Висбю, на остров Готланд, оплот Норбю и его пиратов.

6.

Снег мягко падал на корабль и на воду. Простыни льда, белого от снега, лежали повсюду вокруг него, и еще снег тяжело лежал на нок–реях, на полуюте и на полубаке, и на самих палубах. Небо сияло, настолько заряженное светом, что только лишь прищурившись можно было что–то разглядеть. Епископ Браск, в шубе, белой от липкого снега, и широкой меховой шапке, еще белее шубы, стоял, угрюмо глядя на еле различимую тень вдали, которая, как он знал, и была Готландом. Казалось, они вообще застыли на месте, ни малейшего движения вперед. Он знал, что они вполне могут здесь погибнуть, но это его не очень беспокоило. Дьявол лежал внизу, дымя и хлопоча о том, чтобы корабль снова двинулся вперед. Но сейчас епископу Браску было не до Дьявола. Он размышлял о том странном побуждении, которое снизошло на него, побуждении настолько сильном и, по–своему, настолько замечательном, что ему казалось прямо таки удивительно, что ничего из этого не вышло. Час тому назад в своей каюте он подумал было написать длинное письмо Ларсу–Горену Бергквисту, письмо, в котором он объяснил бы рыцарю, чтов точности думает епископ Браск о жизни и как случилось так, что он пришел к таким взглядам. Он написал, очень твердо и элегантно:Ларсу–Горену Бергквисту, Рыцарю. Дорогой сударь.Затем он уставился на бумагу, такую же белую и пустую, как сейчас мир вокруг него, отчаянно пытаясь преодолеть чувство абсурдности этого жеста, проталкиваясь сквозь тысячи поводов ничего не сказать — несерьезность выражения, самого желания; уверенность, что эти слова будут неправильно поняты или, если и будут как–то поняты, использованы против него; твердое знание, что слова, какими бы ни были элегантными и истинными (если такое вообще возможно), вряд ли смогут отменить прошлое, что Ларс–Горен в любом случае его враг, а не друг, и, как слуга короля Густава, не будет иметь никакого иного выбора, кроме как искажать смысл слов в момент их чтения, дабы сила его как врага не ослабла.

Естественно, попытка написать письмо окончилась ничем. И даже не это его сиюминутное размышление, а тот странный факт, что каким–то образом, вне всякого здравого смысла и супротив него, это чисто ребяческое желание говорить правду всё ещё было живо в нем, что на самом деле он всё ещё верил, где–то на периферии своего мозга, что существует какая–то правда, которая должна быть высказана.

— Я был не в своем уме, — сказал он, слишком тихо, чтобы кто–то мог его услышать. Он передернул плечами, подумав об опасностях, которым он бы открылся, если бы написал это письмо. Это работа Дьявола, подумал он, но в тот же момент, стоило лишь ему поразмыслить об этом, его сердце само отпрянуло от этой мысли, хотя он и не мог понять почему. То ли это проклятый холод послал ему такое безумное намерение, думал он, то ли это всеобщая белизна, что делает всё что угодно одно ничуть не более важным, чем что бы то ни было другое.

Он так погрузился в свои мысли, что поначалу едва заметил, как один матрос, затем другой — отбрасывая белые тени на всеобщую белизну — стали кричать и указывать на правый борт корабля. По мере того как всё больше их стало выходить на палубу, и некоторые из них проходили мимо него, грубо толкая его локтями, неспособные отличить его от менее важных белых теней, епископ Браск выходил из состояния полугрезы и начинал осознавать, что вокруг что–то происходит. Он двинулся по направлению к перилам, где были и остальные, и, наконец, увидел чего это все там рассматривают. К ним двигалась огромная флотилия гребных шлюпок, проделывая извилистый путь сквозь разломы между льдинами.

— Это Норбю и его пираты! — закричал кто–то, хватая епископа за плечо. — Мы спасены!

Сбитый с толку, епископ Браск смотрел не моргая в направление, куда указывал стоящий рядом с ним. Только одно он понял теперь — да и то без особых эмоций — что они действительно находились в серьезной опасности. Это становилось вполне понятно, стоило только об этом задуматься. Огромный, неуклюжий корабль был заперт во льдах. Он не двигался целый день.

Все матросы и пассажиры вокруг него кричали:

— Господь благослови Сёрена Норбю!

Учитывая условия, лодки приближались с очень хорошей скоростью, как он теперь заметил. Когда они достигли льда, в который вклинился корабль, люди Норбю повылазили из своих шлюпок и неуверенно пошли пешком. Во главе их шел сам Сёрен Норбю, крича и размахивая руками, скалясь как дурак. Капитан корабля приказал бросить канаты, и в мгновение ока пираты Норбю были на борту, хватали руками в меховых рукавицах руки в меховых рукавицах матросов и пассажиров, громко шутя, и, наконец, стали помогать людям с корабля спускаться на лед и вели их к шлюпкам, готовым отвезти их на берег. Снег пошел еще сильнее. Епископ Браск не мог уже рассмотреть даже шлюпки, не то что Готланд. Два пирата помогли ему спуститься на лед, внимательные и уважительные молодые люди лет, может быть, двадцати. Держа его за подмышки, они вели его, как он надеялся, в правильном направлении; все трое шли мелкими шагами, прикрывая глаза руками от света.

Позже епископ Браск никак не мог вспомнить как они добрались до шлюпки; ум его смог удержать лишь холод, белизну и неясные очертания закутанных в мех гребцов, таких же белых, как и все прочие. Что–то вроде гулкого стука прорвалось сквозь его мрачные мысли; это был не тот гулкий стук, который издавали борта пробивающейся сквозь лед шлюпки, и подняв глаза, он смутно осознал, что видит какие–то штабеля и какой–то причал, протягивающиеся к нему руки в рукавицах, а много выше людских теней тени башен, стен и деревьев, лик Висбю под белой маской.

Потом его посадили в в огромный, гудящий голосами, зал Сёрена Норбю, возле каждой стены горы награбленного добра, но не сундуки с сокровищами и не слитки, а кровати, богато украшенные кресла, изящные столы, мешки с зерном, механические аппараты, связки одежды, железное оружие, огромные канатные цилиндры. Всё это были трофеи, которые пираты Норбю добыли с кораблей голландцев и немцев, поляков и русских.

— Великолепно, да ведь? — прогромыхал голос у него в ухе.

Когда епископ повернулся, в некотором изумлении, взглянув сначала на руку на своем плече, а затем на лицо, то увидел, что человеком, который обращался к нему, был не кто иной, как сам Норбю. Он скинул свою шубу и теперь стоял, широкоплечий и ликующий, в бюргерской рубашке с короткими рукавами, широко улыбаясь как мальчишка. Епископ Браск слабо улыбнулся.

— Да, великолепно, — сказал он.

— Идемте, — сказал пират, — сначала немного еды и вина, потом разговор. — Он взял епископа под локоть, словно считал его немощной старой женщиной, и помог ему встать на ноги. — У меня здесь есть еще друзья из Швеции, — сказал он, — джентльмены, с которыми вы знакомы, я полагаю. — Он провел епископа в высокий длинный коридор и затем вниз в небольшой кабинет, где в очаге пламя жадно облизывало огромную груду бревен. Там их ждали три человека; двое из них были в скромном монашеском одеянии, хотя и держались совсем не как монахи, а о третьем епископ сразу понял, что уже видел его где–то раньше, возможно, часто, хотя поначалу не мог вспомнить где. Этот третий стоял глядя в окно, одет в прекрасную одежду и длинный темно–синий плащ с капюшоном. Ни один из них не обернулся, когда Сёрен Норбю подвел епископа к креслу и принес ему вино. Когда, наконец, человек в плаще обернулся, он проделал это с холодной, механической элегантностью фигуры в маске — фигуры Смерти, быть может, или Дьявола в одном из его более лестных представлений.

— Беренд фон Мелен! — воскликнул епископ Браск, затем моментально успокоил себя, поскольку для него никогда не показывать интерес или удивление было делом политики. Хотя епископ Браск, конечно же, был изрядно удивлен — не двуличностью фон Мелена, конечно, а скоростью, с какой Норбю сумел всё это устроить — он был уверен, что сумел показать не много, не более того, что они, несомненно, могли бы истолковать как легкий проблеск интереса.

— Епископ Браск, — сказал фон Мелен, и слегка поклонился. Теперь Ханс Браск узнал и тех двоих, одетых как монахи — двоих из самых важных членов партии Стуре: епископа Педера Якобсена Зуннанвядера и магистра Кнуте Микильсона — оба из них, как и сам Браск, были обойдены вниманием, когда Густав выбирал себе министров. Они обменялись рукопожатиями.

Сёрен Норбю лучезарно улыбался.

— Бедный Густав! — сказал он.

Бойся недооценивать Густава, подумал епископ, но попросту слегка улыбнулся и ничего не сказал. Зуннанвядер и Микильсон были настолько осторожны, что даже не улыбнулись.

Сёрен Норбю закрыл двери в комнату, и разговор начался. Епископ Браск по видимости отнесся к нему без всякого интереса. Все заговоры на удивление схожи, давно уже подметил он. Всегда несколько лис; всегда несколько гусей. Сейчас Норбю был в роли, которую некогда играл молодой Густав — человек чувства, сияющий самоуверенностью и легкомысленной любовью к справедливости. Он был красивым молодым человеком, гораздо более красивым, чем Густав, с лучшим чувством юмора (насколько вообще у молодежи может быть чувство юмора, думал он) и с гораздо более заискивающей улыбкой. В бицепсах его руки были толстыми, как у нормального человека бедра. Мускулистый. Не очень хорошее качество в бою на мечах. Но Норбю не был ни герцогом, ни аристократом–дуэлянтом, а стрелком из пистолета, борцом на ножах, боксером. У него бы получилось.

Заговор был не интересным, но мог сослужить известную службу. Фон Мелен явится и притворится, что атакует Висбю, устроит хороший спектакль, в конце которого все шведские боевые корабли все же окажутся на дне морском. Зуннанвядер и Микильсон ударят по Густаву изнутри, со своей базы в Даларне, армиями и листовками. »А, вечно листовки!» подумал епископ. Мир никогда уже не станет прежним теперь, когда изобрели эти листовки, а стрельба ими уже усовершенствованна до степени науки такой же точной, как стрельба пушечными ядрами. »Бедный Густав», как назвал его Сёрен Норбю, изобрел оружие, которое рано или поздно станет смертью для него — а также, нет сомнения, смертью изысканной прозы. В этом была своя ирония; если бы епископ дал себе труд додумать, он сказал бы, что это печально. Густав, как и лютеране, думал, что листовки это оружие Истины и благородных чувств. Так вот, похоже, что Сёрен Норбю думает так же. И ни один из епископов не попытался вывести его из этого заблуждения.

Очень хорошо, очень хорошо. Епископ Браск потягивал вино, затем сидел играясь им, глядя как оно ловит свет, разбивая его на кусочки. Кристина будет освобождена — Фредрик даже дал Норбю свое слово — и в этом, конечно же, есть свой смысл. Норбю мог бы быть регентом Швеции, пока Нильс не достигнет совершеннолетия, когда он сможет стать регентом, и, таким образом, Кальмарская уния может восстать из пепла Зёдермальма, с Данией во главе, как в прежние времена. Чтобы скрепить договоренность и обезопасить положение Нильса, Кристина и Норбю могли бы вступить в брак — чего они желают оба, Браск знал это. Он прожил довольно долго, чтобы распознать с первого взгляда влюбленного человека, хотя это и не заставляло его старое сердце колотиться. Немыслимо, чтобы Кристина не чувствовала того же. Как мухи порождают мух, так любовь порождает любовь — мысль, в которой не было никакого особого неуважения, и которая не пришла на ум Браску как выражение неприязни. Все мы живем иллюзией до тех пор, пока можем себе это позволить. В юности Ханс Браск был жаден до чтения поэзии, и он не был случайным, неразборчивым читателем. Он знал разницу между Данте и Петраркой, «Песнью о Роланде» и какой–нибудь дурацкой французской сказкой. В юности он рыдал над рассказом о святой еврейке Терезе Авильской, и он бы снова рыдал, будь у него время для чтения книг. «Вера, записал он однажды, создает то, что мы не можем видеть». Звучало чудесно, да и по–латински великолепный каламбур. Но вера это для человека, не выходящего за пределы своего кабинета, для мечтателя, или для того, у кого нет других вариантов, как, например, для фермера, сеющего семена.

Забывшись, епископ Браск издал неожиданный вздох. Епископ Зуннанвядер глянул на него с беспокойством. Браск достаточно хорошо знал, в чем состояло его беспокойство — политика, как и во всем остальном. Он неопределенно махнул рукой и улыбнулся.

— Так, ничего, — сказал он. — Просто подумал про снег.

Епископ Зуннавядер глянул в окно, в огромную белую пустоту, и лицо его приняло хитрое выражение. Он был толстым человеком, профессионально кротким и общительным, человеком, который всегда плакал при звуках церковной музыки — возможно, плакал искренне, как Браск искренне плакал над поэзией — но он не был таким уж хорошим актером, каким себя, без сомнения, воображал; взгляд с хитрецой всегда дожидался на краях его лица, готовый выскочить и овладеть его чертами.

Что касается Норбю, то у него не было времени на все эти деликатные драмы. Он сказал:

— Король Густав сильно полагается на дружбу с Любеком, но там у него беда. Фредрик Датский совсем не дурак, уж поверьте мне! У Кристиана была такая политика, чтобы перевести торговлю к голландцам, но теперь и сам Кристиан в Нидерландах — он и те, кто с ним. А с чего это Фредрику служить друзьям своего врага? Всё поменялось у него на глазах, а бедняга Густав не видит этого! — Норбю засмеялся. — Я грабил корабли Любека, но никогда никого не убивал. Они ждут меня — знают, когда я приду. У нас есть договоренность. Я беру их товары, я со всей заботой держу их у себя, я не даю им достигнуть их мест назначения в Швеции, но когда ветер переменится…

— Это хорошо! Это очень хорошо! — сказал Микильсон, глаза расширились. Ясно, что для него это было полным сюрпризом. Сплошные хлопоты, подумал епископ Браск. Работать с простаками вроде Норбю это всё очень хорошо, но устраивать заговоры с дураками дело опасное. Однако, лицо его ничего не выразило.

Прошло уже много времени после того, как всё, что надлежало высказать, было высказано, но встреча заговорщиков лениво тянулась дальше. Возможно, это всё погода, снежный день за окном, такой же неясный, как их перспективы, если заговор не удастся; здесь, внутри, огромен и великолепен, теплый огонь очага, успокаивающий, как сама победа. И так они всё говорили и говорили, повторяя сами себя. Постепенно епископ Браск совсем перестал слушать, сосредоточившись на опасностях более отдаленных.

Густав Ваза обязательно уничтожит Церковь — это дело предрешенное. Он никогда и не заявлял, что поступит как–то иначе. Он уже намекал, что та часть десятины, что выделяется на содержание приходских церквей должна быть отвлечена на плату его солдатам. Самому епископу Браску он писал: «Необходимость берет верх над законом, и не только над законом человеческим, но и над законом Божьим». И уже его министр Ларс Андреэ провозгласил, по подстрекательству Густава, лютеранскую доктрину о том, что Церковь, по тщательном рассмотрении, была создана из всей общины верных, поэтому богатство Церкви на самом деле суть богатство народа. Он уже развернул печатный пресс в Упсале на выпуск Библии на шведском и, добавив к обиде оскорбление, приказал самому епископу Браску помочь с переводом — приказ, которому у Браска не было иного выбора кроме как подчиниться. Но чего они добьются, свергнув Густава Вазу? Сейчас вот похоже, что и у короля Фредрика потеплели отношения с торговцами из Германии, правой рукой Лютера. Епископ Браск — задумчиво глядящий на свое янтарно–красное вино — стал яснее видеть стратегию Дьявола — и ее тщетность. Поддерживать всё в состоянии беспорядка — таков способ действий Дьявола. Сбивай врага с толку, доводи его до бешенства — и надейся на лучшее. А если Дьявол бессилен управлять вещами, как то и кажется, то что, если по логике, может быть более правильным, думал Браск, чем Божья воля? Епископ старался не хмурить лица, не желая привлекать внимания. Ему самому было интересно — а верит ли он в «Божью волю»? Непроизвольно, словно рефлекс, какая–то разрушающая душу усталость охватила его. В конце концов, какое имеет значение что он думает. Жизнь будет продолжаться, или будет продолжаться пока не остановится. Если Божьей воли невозможно избежать, как падения камней во время камнепада, тогда это точно не его дело. Пускай обломки, валуны, замки падают где им положено. Он закрыл глаза.

Ему снилось, что он стоит перед Папой, который по какой–то причине был огромен и одет в ярчайший красный бархат. Святой Отец поднимал серебряную чашу, осторожно держа ее между большим и указательным пальцами, мизинец жеманно отставлен, лицо у него не мужское, а женское, искусно накрашено. Отхлебнув вина, он начал ставить чашу, держа ее прямо над головой епископа Браска и медленно опуская, словно не знал, что Браск стоит там, и вот–вот будет сокрушен. «Отец!» взвизгнул епископ, голос не громче комариного писка. Теперь огромная круглая тень от основания чаши упала вокруг него. Прямо перед тем, как тьма поглотила его, он увидел высоко над головой Папы огромный круг слепящего света, нисходящий вниз словно кольцо бело–голубого огня. Круг казался огромным, как весь мир, и быстро увеличивался, словно планета на траектории столкновения с Землей. Епископ Браск вдруг резко проснулся, вздрогнул, расплескав немного вина. Кроме этого, он ничем не выдал того, что уснул. Что–то разбилось, в тот же самый момент, когда он проснулся. Это был стакан, который Сёрен Норбю, находясь в хорошем настроении, бросил в очаг.

7.

К весне 1525 года заговор был почти полностью разгромлен. В Стокгольме никто не был этому особо удивлен, и уж меньше всех был удивлен епископ Браск, который прочел все знаки достаточно хорошо и достаточно скоро, чтобы успеть вывести себя из–под подозрения. Фон Мелен, после фиаско в Висбю решивший съездить домой, предусмотрительно объехал стороной Стокгольм и окопался в своем замке Кальмар.

Густав Ваза тряс головой от негодования, меряя шагами комнату — как, пожалуй, все последние дни — изливая всю свою ярость на огромную, спокойную фигуру Ларса–Горена и — через комнату — на Ханса Браска.

— Дурак! — говорил он, потрясая кулаком перед лицом Ларса–Горена. — Он что же, думал, что я не понимаю, на что он замахивается? — Он развернулся и двинулся прочь, тыча при этом пальцем в епископа Браска, который сидел, так же спокоен, как Ларс–Горен, ожидая услышать зачем его всё–таки сюда позвали.

— Господь пошли мне врага, достойного моего внимания! — кричал Густав. — Дураки, маньяки. Это всё равно что жить в доме, полном мух.

Епископ Браск печально кивнул.

— Тьфу ты, — сказал Густав, отворачиваясь от Браска, словно тот тоже был одной из мух. — И кто там у него в гостях, там, в Кальмаре? Кто спит на его пуховых немецких перинах и ест его капусту? Нильс Стуре! И никто иной! Наследник семейных притязаний! И по чудесному совпадению… — он повернулся спиной к обоим и уставился в окно, тяжело дыша, безуспешно пытаясь овладеть своим гневом. — По чудесному совпадению этот великий патриот фон Мелен, так же как его возлюбленный гость, обхаживает ни кого иного как эту как–ее–звать дочь Сёрена Норбю. Неплохая парочка, а? Нильс Стуре и дочка Норбю? Да он сводник, этот фон Мелен! У него сердце правит головой! Это точно, это точно так! За всеми этими интригами стоит эта тряпка, это точно! — Он сплюнул, словно фермер, безразличный к роскошным предметам обстановки. — Знаете, что бы я хотел увидеть хотя бы один–единственный раз в этом мире? — спросил он гневно, пронзив воздух пальцем. — Я хотел бы увидеть маленькое, чистое, ничем не ослабленное зло. Да! Не тупость, не сопливые мелкие заговоры и контрзаговоры, не надувательство и толкотню — чистое, возмутительное зло!

Он быстро пересек комнату, ссутулившись наклонился, колени согнуты, к креслу Браска.

— Я однажды встретил Дьявола, — сказал он, тыча пальцем в нос епископа. — Мне было интересно! Я был взволнован! »Ха, подумал я, о Господи, это ведь сам Дьявол — без шуток! Ты попал в беду, Густав Ваза, подумал я, теперь держи ухо востро!» Он сделал паузу, отвел палец от носа епископа. Уже более мягко, сказал:

— А вы ведь не знали, что я встречался с Дьяволом, а?

— Я думал, что, вероятно, вы могли бы, — сказал епископ. Он глянул на Ларса–Горена, чье присутствие странным образом напрягало его. Ларс–Горен никак не реагировал. Если епископ как–нибудь и выдал себя — а он понятия не имел, выдал или нет — то Ларс–Горен со всей внимательностью не показал этого.

— Да, встречался, — сказал Густав. Он снова отвернулся, теперь с некоторым раздражением. — В конечном итоге, он меня совершенно разочаровал.

— В этом мы все согласны, — сказал епископ, что, как он знал, было риском.

Но Ваза был не в настроении выслушивать тонкие намеки.

— Очень хорошо, — сказал он, — я разочарован. Меня всё в жизни разочаровывает, это правда, но Дьявол больше всего, хозяйничает над нами, заставляет тратить впустую наше бесценное время. Я не из тех, кто будет сидеть молча и терпеть подобное!

Ларс–Горен взглянул на него, возможно, с тревогой.

— Первым делом я убью Норбю, — сказал Густав Ваза, зафиксировав свой взгляд на какой–то точке высоко на стене. Внезапно он бросил взгляд на Браска. — Вы слышали, я полагаю, что он сбежал в Данию? — И быстро продолжил, не дожидаясь ответа. — В Данию, куда же еще? И там собрал себе новый флот. Бог его знает, как он это делает! Что ж, я утоплю его, это решено. Я еще не знаю как, но это именно так и будет — я его утоплю! И я избавлюсь от фон Мелена и его высокомудрых друзей, всех этих безмозглых интриганов и заговорщиков, стоящих у меня на пути, вечно перебегающих мне дорогу, вечно надоедающих мне, мешающих мне безо всякой на то причины — я их в порошок сотру! — а потом, господа… — Он сделал многозначительно помолчал, поглядев сначала на Браска, затем на Ларса–Горена, медленно поднимая кулаки, глаза как две блестящих стальных заклепки. — Потом мы загоним Дьявола под землю!

Руки Ларса–Горена вцепились в подлокотники кресла, а глаза расширились. Епископ Браск слабо улыбнулся, слегка побледнел и печально покачал головой.

Густав Ваза поднес руку к подбородку и взглядом спокойным и здравым посмотрел на епископа Браска. — Ларс–Горен меня не беспокоит, — сказал он мгновение спустя. — Ларс–Горен боится Дьявола, что правильно. С ним всё будет отлично, я думаю. А вот что насчет вас?

Епископ Браск продолжал улыбаться, покачивая головой, пятнистая кожа его лица сильно обвисла.

— Возможно, у вас и получится, — сказал он наконец, медленно, в несколько движений опустив свои узкие плечи. — Но скажите мне. Разве это имеет значение?

8.

Заговоры, контрзаговоры. Дьявол был так занят, что едва успевал следить за событиями. Через агентов, пользующихся доверием Норбю, он вовлек Сёрена Норбю в тайный альянс с Нидерландами и его прежним хозяином, Кристианом, и сумел вернуть Готланд в руки Норбю. Он уговаривал любекцев попытаться захватить Готланд, поскольку Норбю предал их и будет предавать дальше ради любви к королю Кристиану и ненависти к Густаву, главному покупателю любекских товаров. Он уговаривал короля Фредрика защитить оплот Норбю и пожаловать ему в качестве пожизненного феода город Блекинге, базу в непосредственной близости к шведской границе и в пределах поражающего расстояния от Кальмара. В тот же час, и снова по наущению Дьявола — и это казалось вполне разумным, поскольку каким бы благородным ни было стремление, человек ничего не может сделать без богатства — Сёрен Норбю возобновил свои беспорядочные нападения на торговые суда — немецкие, шведские, русские, даже датские. Снова и снова, с изощренными извинениями, отписывал он тем, кого он притворно считал своими друзьями, как то Фредрик и любекцы, о добыче, которую он захватил «по ошибке» — но и это еще не всё.

— Глупцы, — говорил Дьявол с ликованием, выдавая себя за старого друга, — никогда им не понять что к чему, могу в этом поклясться.

В августе 1526 года совместный шведско–датский флот отправил большую часть эскадры Норбю на дно — сам Норбю чудом спасся, сбежав в Россию, где по наущению Дьявола отказался идти на службу к царю и был брошен в тюрьму. Там однажды, когда он шел по дороге вместе с другими узниками, неся свою кирку — поскольку наказанием для Норбю была работа на соляных копях царя — Дьявол сам посетил его в виде мула.

— Сёрен Норбю, — сказал Дьявол пастью мула, — не падай духом! Всё хорошо!

Глаза Норбю расширились и колени стали слабыми.

— Господь небесный! — прошептал он, — неужели мулы уже говорят по–шведски? — Все узники, что были вокруг, отодвинулись от него, решив, что он сошел с ума.

— Я твой преданный старый друг, — сказал Дьявол, и заставил мулью пасть улыбнуться. — Я был с тобой с самого начала, и я всё еще с тобой.

— Тогда ты Дьявол! — сказал Норбю, и на этот раз он говорил громко, так что узники вокруг него испугались еще сильнее, чем до того. — Убирайся от меня! Уходи! — Он разрыдался и, совсем уже не думая, хватил мула плоским концом кирки.

— Эй ты там! — крикнул ему кто–то по–русски. Это был стражник, всего несколько футов позади. — Оставь в покое этого мула! — В предупреждение, он потряс своей дубиной.

— Вот видишь? — сказал мул с сожалением, притворяясь, что ему больно. — Видишь, к чему приводит бессмысленное насилие. А теперь используй голову, положи свою кирку на плечо, и слушай как разумное существо.

— Никогда! — прошептал Сёрен и, удерживая кирку сгибом руки, вложил палец каждой руки себе в уши.

— Ну ты и дурак! Пытаешься оградить себя от голоса Дьявола пальцами? — издевался над ним мул. — Да хоть заткни себе уши булыжниками, если тебе это доставит удовольствие, и пой во весь голос, чтобы заглушить меня — всё равно ты будешь слышать меня!

Норбю видел, что это правда, и только из упорства продолжал держать пальцы в ушах.

— Брат Фредрика, император Священной Римской империи спасет тебя, — сказал мул, — он уже начал переговоры!

— Ты лжец, — сказал Сёрен Норбю. — Что Фредрику до того жив я или мертв?

— Император делает это вовсе не для Фредрика, — промолвил мул хитро. — Это чтобы посердить царя, и заполучить тебя к себе на службу к его итальянской войне, и чтобы угодить Кристине.

— Кристина, — сказал Сёрен Норбю и снова заплакал. — Лучше бы моим глазам никогда ее не видеть!

— Может быть, однажды ты изменишь свой тон, — сказал мул с улыбкой. Внезапно вся манера поведения мула изменилась — он снова был простым мулом, идущим вдоль дороги со своей поклажей.

— Чудовище! Нечестивый обманщик! — прошептал Норбю. Но затем он стал думать о том, что, в конце концов, сказанное мулом не так уж и бессмысленно. Он обвел взглядом своих соузников — тупые идиоты, безнадежные с самого дня своего рождения, ни один не отличается от другого, ни один не похож на него. »Император должен знать, что вряд ли он сможет найти кого–то лучше меня», думал он. »Если я хорошо ему послужу, и покажу Папе, что я не лютеранин, кто знает? Однажды я смогу стать королем Швеции!» Воодушевленный, он ускорил шаг, и вскоре остальные узники уже тащились далеко позади него.

Что же до фон Мелена, то после различных махинаций, в которых Дьявол всегда был его энергичным советником, он в конце концов сумел хитростью сбежать в Германию, где сразу же занялся созданием нового альянса со своим бывшим господином королем Кристианом. На всякий случай — поскольку будучи генералом, он обладал мудростью сурка, который всегда обеспечивает себе два или более путей отступления — он также сделался слугою курфюрста Саксонии, заклятого врага короля Кристиана и голландцев. Конечно, у него имелись опасения, ведь если любой из его господ узнает о его принадлежности другому, то ему несдобровать. Его опасения переросли в страх, а постепенно и в ужас, так что куда бы он ни шел, он держал руки крепко сжатыми, чтобы не давать им дрожать. Однажды вечером, когда его нож уже опускался, чтобы войти в плоть форели на его блюде, глаз этой форели повернулся и встретил его взгляд, а рот форели открылся.

— Фон Мелен, — сказала форель, — ты тупица!

Беренд фон Мелен уставился на нее в ужасе, не веря своим глазам — но ярость его была куда сильнее, чем тревога.

— Что? — крикнул он. — Что ты сейчас сказала?

— Ты тупица, — снова сказала форель так безмятежно и безразлично, словно плыла себе в речном потоке.

— Глупая форель, — прошипел фон Мелен, глядя через плечо, чтобы убедиться, что никто за ним не подглядывает. — Если ты думаешь, что ты такая умная, то как тебя угораздило подохнуть и оказаться на этом блюде?

— Такое бывает, — сказала форель. — Наверное, я совершила одну маленькую ошибку в своей жизни, но она ничто по сравнению с той большой ошибкой, которую совершил ты.

— А? — сказал фон Мелен. Он убрал нож, решив позволить форели говорить дальше.

— Ты обречен, когда пытаешься служить двум господам в качестве генерала, — сказала форель. — Рано или поздно их интересы столкнутся. Однако, если ты пойдешь другим путем, то сможешь удовлетворить их обоих и при этом остаться в безопасности, как лис на дереве.

Фон Мелен нахмурился.

— Это как же? — сказал он. — Объясни.

— Пиши! — сказала форель и хитро улыбнулась фон Мелену. — Ты ведь не только знаменитый человек, но еще и стилист. Вся Европа тебя уважает. Так преврати это всё в преимущества.

— Писать что? — спросил фон Мелен. Он наклонился ближе к блюду. — Поэзию? Автобиографию?

— Вот видишь? — сказала форель. — Я ведь говорил, что ты тупица! Пиши о Густаве Ваза! Очерняй его имя! И Кристиан и курфюрст будут в восторге — ты будешь героем с обеих сторон. — Форель задумалась, затем тяжело вздохнула. — Но если ты думаешь, что это тебе не по силам…

— Мне не по силам?! — закричал фон Мелен, и прыгнул прочь от стола. — Мне не по силам, говоришь ты мне, ты, маленькая глупая форель! Он так возбудился идеей — ведь его ненависть к королю Густаву была безграничной — что совершенно забыл об ужине и побежал к двери. Уже занеся свою ладонь над дверной рукоятью, он внезапно остановился, развернулся, и снова подошел к столу. — Глупая форель, — сказал он, — ты увидишь, как я пишу! — И, не заметив, что глаз форели уже затянулся пленкой, он схватил блюдо и понес его в свой кабинет, где поставил его на письменный стол достаточно близко, чтобы видеть форелью голову. Весь остаток своей жизни фон Мелен крыл руганью Густава Вазу по всей Европе, утешая его врагов, руша его политические планы, раздувая заговоры, нагромождая одну ложь на другую, или, когда Ваза совершал ошибки, трубя правду. От всего этого писания он стал таким же сутулым, как Дьявол. Взгляд его горел лихорадочным блеском, губы высохли и потрескались. Рыба на блюде позади него совершенно сгнила и стала пылью.

9.

Заговоры, контрзаговоры. Можно было бы подумать, что даже сам Дьявол в конце концов должен устать от них — но он не устал. И для этого имелась одна главная причина: что–то было в движении; он это костями чувствовал. Он размышлял, он изъездил всё кругом вдоль и поперек, шпионил даже в домах самых бедных, порой просто ползая под окнами и подслушивая, но ничего не помогало. Лишь в одном Дьявол всё больше и больше становился уверен: беда была в Швеции.

Однажды в тривиальном, незначительном городишке Хярнёзанд, недалеко от южной границы Ангерманланда, он, когда уже садилось солнце, увидел толпу, собравшуюся вокруг шатра, украшенного щитом короля Густава. Он сжал себя в голубя и вошел внутрь. Медленно, внимательно, избегая людских ступней, пробрался он к тому, что было выставлено в центре шатра. Никто не говорил ни слова; все глядели в одном направлении. Он последовал за людскими взглядами и увидел огромную деревянную статую: рыцарь с копьем, пронзающим шею дракона. Всё тело Дьявола внезапно охватил жар, он понятия не имел почему.

»Очень хорошо, подумал он, скажем, дракон обозначает меня самого, и рыцарь одолел меня». Он моргнул, затем взлетел на поперечную балку, чтобы всё хорошенько обдумать. »С какой стати эта многообещающая маленькая фантазия должна меня беспокоить? Это что же, я мертв потому что мертв этот глупый кусок дерева?» Он глубокомысленно задрал голову. »Нет». Он стал сосредотачиваться на чтении людских умов. К его удивлению, ничего не получилось. »Как это возможно?» удивлялся он. Что же это, каждый в толпе не думаетничего?Совсем ничего? Толпа задвигалась, и он начал кое–что понимать. Какой–то ребенок намочил свои штанишки и теперь боялся, что его могут отшлепать. У какого–то старика чесалась та часть спины, до которой он не мог дотянуться. Какой–то мужчина, обняв свою жену, смотрел на женщину неподалеку, свою любовницу.

Дьявол раздраженно хлопнул крыльями и вылетел через отверстие в шатре, сразу же превратился в самого себя и на своих огромных темных крыльях взлетел высоко в ночь. Ему вдруг пришло в голову, что для того чтобы обезопасить себя надо бы убить всех в Швеции. Мысль была интересной, но как–то сразу же вылетела у него из головы.

Он полетел в Стокгольм, чтобы посмотреть издевательский триумфальный въезд Зуннанвядера и мастера Кнута. Может быть, он поговорит с ними, думал он, вселить в них ложную надежду? Или, может быть, пустить слухи в толпу, напечатать листовок, поднять бунт и освободить их.

У Зуннанвядера и Микильсона дела шли ничуть не лучше, чем у Норбю и фон Мелена. »Бегите в Трондхайм!» нашептал Дьявол им в уши, когда армия Даларны капитулировала. Не ведомо им было — хотя Дьявол–то знал — что архиепископ Трондхайма представлял собой одного из наиглупейших людей, которые когда–либо жили. Они послушались дьяволова совета, пересекли норвежскую границу и нашли убежище у архиепископа, который преследовал свои собственные политические цели и думал, что беглецы могут оказаться полезны. Он встретил их у двери, свеча в руке, белые волосы ниспадают почти до самой кромки ночного халата, и расцеловал обоих в обе щеки. Всю эту зиму архиепископ обращался со своими гостями, как с принцами, просиживая с ними до полуночи, споря о тонкостях теологии и политики, по праздникам устраивая им великие пиры, с гордостью представляя их каждому незнакомцу, причаливающему возле этой замерзшей заставы на краю Ледовитого океана. Когда настало лето, он непредусмотрительно внушил мастеру Кнуту опрометчивое предположение, что в Швеции того будет судить церковный суд. Его судилрад —с самим королем в качестве обвинителя — и быстренько приговорил его к смерти. В сентябре всё то, что случилось с мастером Кнутом, как–то выветрилось из головы архиепископа, и он доставил своего второго гостя прямиком к Густаву. Зунненвядер тоже сразу же был приговорен к смерти.

И вот теперь они въезжали в Стокгольм на спинах ослов. Зунненвядер был увенчан болтающейся на его голове соломенной короной и вооружен разбитым деревянным мечом, с какими играют дети, а мастер Кнут в архиепископской митре, сделанной из березовой коры. Толпа смеялась и кричала, поскольку здесь, в столице, народ был твердо на стороне короля. Какой–то паршивый пес догнал и залаял на животное, на котором ехал Зунненвядер. Внезапно не лай стал исходить из его пасти, но речь.

— Ничего! — выкрикивал пес. — Они сейчас смеются, эти придурки! Посмотрим, кто будет смеяться завтра!

Плачущему Зуннанвядеру было не до того чтобы посмотреть вниз. Микильсон, едущий рядом с ним, открыл рот в изумлении. Когда он смог говорить, он сказал:

— Педер, я сплю?

Зуннанвядер плакал и ничего не говорил.

Когда парад унижения завершился, их безо всяких церемоний, как животных, отвезли в Упсалу на обезглавливание.

— Так, с моими врагами из людей покончено, — сказал Густав, когда упала вторая голова.

Ларс–Горен ничего не сказал, и король повернулся к нему со взглядом, приказывающим говорить.

— Всегда найдутся еще, — сказал Ларс–Горен. В этот последний момент странное восторженное выражение появилось на лице Кнута Микильсена. В памяти Ларса–Горена оно останется навсегда.

— Тем не менее, — сказал король Густав, — настало время поискать Дьявола.

Ларс–Горен взглянул на отрубленную голову в опилках.

— Он наверняка здесь, — сказал он.

Взгляд Густава стал еще пронзительней.

— Во мне, ты хочешь сказать? Говори без обиняков, старый друг и сородич!

Вокруг шпиля церкви бешено носились ласточки, не желающие отдыха. Ларс–Горен показал на них.

— В птицах… в тебе… в булыжниках под нашими ногами, возможно. Кто знает, где Дьявол заканчивается, а другие начинаются?

Опасность виделась в хмуром взгляде короля.

— Вы получили приказ, — сказал он, — ты, мой лучший друг, и епископ Браск, мой лучший враг. Вы справитесь. Я так думаю.

Быстро, опасаясь, что сейчас начнет сыпать угрозами, король Густав развернулся на каблуках и поспешил прочь.