Появившаяся относительно недавно так называемая «формальная школа» (Formgeschichte), учит нас, что, для того, чтобы понять тот или иной евангельский отрывок, нам необходимо определить, при каких обстоятельствах происходили события, о которых рассказывает предание. Конечно, любое высказывание Самого Иисуса было связано с теми или иными реальными обстоятельствами Его жизни и служения. Но формальная критика справедливо обращает наше внимание на то, что обстановка, в которой жили последователи Иисуса в период между Его смертью и написанием наших Евангелий, была уже совершенно иной, а именно в это время и сформировалось предание о Его учении в том виде, в котором оно дошло до нас. Под влиянием ситуации внутри ранней Церкви те или иные высказывания могли оказаться уже совершенно в ином контексте. И при анализе притчей, важно помнить об этом отличии. Иногда нам придется извлекать притчу из контекста, в котором они оказались в эпоху ранней Церкви, чтобы понять, с какими событиями жизни Иисуса она могла быть связана.

Тем не менее, в ряде случаев евангельские притчи в том виде, в каком они дошли до нас, достаточно ясно говорят о ситуации, в которой они были произнесены.

Среди притчей, в которых напрямую говорится о Царстве Божием, можно выделить две короткие и ясные притчи, которые образуют своеобразную пару (Мф 13:44-46): о спрятанном сокровище и о драгоценной жемчужине. В каждой из них рассказывается о человеке, неожиданно обнаружившем бесценное сокровище, за которое он тотчас же отдает все, что имеет.[84]При их анализе возникает только один серьезный вопрос: что здесь является основанием для сравнения: реальная стоимость находки или то, чем ради нее пришлось пожертвовать. Я полагаю, что найти ответ на этот вопрос нам помогут следующие соображения. Во-первых, поскольку те, к кому обращался Иисус, мечтали о Царстве Божием и молились о его наступлении, их не нужно было убеждать в том, что это – величайшее сокровище. Во-вторых, в этих притчах, как и в большинстве других, Иисус рассказывает, как человек повел себя в определенной ситуации, и предлагает оценить его поступок. Не поступил ли земледелец глупо, отдав все, что у него было, за клочок земли? Не было ли со стороны купца непростительным безрассудством расстаться с целым состоянием, чтобы купить одну-единственную жемчужину? На первый взгляд, да. Но мы знаем случаи, когда бизнесмен вкладывал деньги в рискованное предприятие и получал колоссальную прибыль. Надо только быть абсолютно уверенным в ценности того, что покупаешь.

Какой же здесь мог быть исторический контекст? Из Евангелия от Матфея понять это сложно. Обстоятельства, при которых Иисус рассказывает эти притчи, несомненно заимствована из Мк 4, но сами притчи взяты из другого источника. Однако и сам текст Мк 4 давно уже признан компиляцией. Нам нужно вспомнить, при каких обстоятельствах мог состояться разговор о колоссальных жертвах во имя великой цели. Сделать это несложно. В Мк 10:17-30 и других сходных отрывках рассказывается, как Иисус призывал людей следовать за Ним. Это значило оставить дом и друзей, расстаться с богатством, вести бродячую, полную лишений жизнь и в конце концов принять унизительную смерть. Не глупо ли участвовать в столь безнадежном деле?

В подобной ситуации притчи, о которых мы говорим, были бы вполне уместны. Они не иллюстрировали какие-то общие принципы. Их цель – убедить слушателей Иисуса немедленно последовать за Ним и принять участие в столь необычном деле. Исподволь слушатель приходит в к выводу, что это каким-то образом связано с Царством Божиим. В притчах ничего не говорится о том, обретут они Царство немедленно или спустя какое-то время. Но мы помним, что Иисус считал с Его служения начинается Царство Божие. Если поставить это во главу угла, то рассуждения Иисуса выглядят так: ты согласен, что Царство Божие – величайшее из благ? В твоих силах обрести его здесь и сейчас, если, подобно тем, кто нашел сокровище в поле и жемчужину, ты отбросишь сомнения. Следуй за Мной!

И если теперь мы встретим в другом месте притчи, которые напрямую не говорят о Царстве Божием, но относятся к этой же стороне служения Иисуса, то мы едва ли ошибемся, отнеся и их к «притчам Царства». В качестве примера вспомним парные притчи о строительстве башни и о царе, который собирается идти на войну (Лк 14:28-33). Евангелист видит в них призыв Иисуса трезво оценивать предстоящие испытания. Возможно, в тексте Евангелия связь между ними проведена искусственно, но их внутреннее единство не подлежит сомнению. Иллюстрацией к этим притчам могли бы стать два эпизода, которые у Матфея и Луки связаны друг с другом (Мф 7:19-22; Лк 9:57-62). В них Иисус в весьма жестких выражениях предупреждает тех, кто собирается следовать за Ним, какую цену им придется за это заплатить.

Вновь обратимся к притче о детях, играющих на улице. Как мы уже видели, за ней следует замечание о легкомысленном отношении евреев к тому, что делали Иоанн и Иисус. У нас нет серьезных оснований подвергать это сомнению. Служение Иисуса положило начало Царству Божию, в то время как Иоанн провозгласил его скорое наступление. И автор подчеркивает, что было величайшей глупостью вести себя так по-детски, когда совершались величайшие события человеческой истории. Здесь напрямую не говорится о Царстве Божием, но слова «пришел Сын Человеческий» имеют явный эсхатологический оттенок.[85]Приход Сына Человеческого и означает наступление Царства Божия. Это проясняет смысл таинственных слов, которыми завершается отрывок. Если Матфей следует оригиналу, можно предположить, что слова «и оправдана премудрость чадами ее» означают, что происходящие события, хоть они и могут быть неверно истолкованы легкомысленными современниками, показывают, насколько мудр и справедлив Бог, то есть, провозглашают Его «Царство». Но поскольку у Луки это выражение выглядит несколько иначе («и оправдана премудрость всеми чадами ее»), мы не можем с уверенностью сказать, каким был его первоначальный смысл.

У Марка (Мк 2:18-19) есть небольшой рассказ о том, как ученики спросили Иисуса. должны ли они поститься, как ученики Иоанна и фарисеи. Иисус отвечает им короткой притчей: «могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?». Речь идет об обычае, согласно которому участники брачной церемонии освобождались от исполнения некоторых религиозных предписаний на время свадебного торжества. Это делалось для того, чтобы не прерывать веселья, которое продолжалось семь дней. Таким образом, Иисус вкратце напоминает хорошо известную всем ситуацию и спрашивает своих слушателей, каково их мнение по этому поводу. Во вступительном рассказе, где говорится, при каких обстоятельствах была рассказана эта притча, показывается, как ее следует понимать, и у нас нет серьезных оснований подвергать это сомнению.[86]Было бы настолько же нелепо требовать, чтобы ученики Иисуса постились, насколько, по общему признанию, неуместно ждать этого от гостей на свадьбе. Значит, предполагается, что ученики находятся в ситуации, в которой следует радоваться. а не предаваться скорби. Вспомним такие выражения, как «ваши же блаженны очи, что видят», «блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», «если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». В них слышится чистая, ничем не замутненная радость, рядом с которой покаянный пост выглядит нелепо и неуместно. Ведь Царство Божие, если воспользоваться уже знакомым нам образом, это пир блаженных.[87]Вслед за спором о посте у Марка идут две притчи: о ветхой одежде и о старых мехах. По замыслу евангелиста, из них следует приблизительно тот же вывод, что и из притчи, которую мы только что разбирали. Здесь говорится о том, что глупо пытаться примирить старое и новое. Нельзя думать, что целью служения Иисуса была реформа иудаизма. Он несет нечто абсолютно новое, несоединимое с традиционной религией. Иными словами, «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется».

Подобным образом рассмотрим еще одну группу притчей. Начнем с совсем короткого высказывания: «но здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мк 2: 17). Евангелист прибавил к нему и рассказ об обстоятельствах, при которых были сказаны эти слова, и «мораль». Вначале рассказывается, как Иисус призвал Левия, сборщика пошлин, а потом обедал в компании «мытарей и грешников». Это вызвало недовольство книжников, и Иисус ответил им притчей. «Мораль» «Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» увязывается с самым началом истории, когда Иисус «призвал» Левия. Но это не может быть прямым ответом на вопрос «Как это Он ест и пьет с мытарями и грешниками?». Кроме того, не вполне понятно, в каком значении употребляется слово «праведники». Действительно ли Иисус сказал, что Его проповедь адресована грешникам, а праведникам –нет? Могла ли праведность стать препятствием для того, кто хотел быть учеником Иисуса? Если исходить из Мк 10:17-21, такое вряд ли возможно. Может, слово «праведник» пронизано горькой иронией («которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других», Лк 18:9)? Если так, то это не те, кого Иисус называет «здоровыми».

Короче говоря, мы вправе предположить, что первоначально «мораль» не входила в высказывание, а была неумелой попыткой интерпретировать его в аллегорическом ключе «здоровые» = праведники, «больные» = грешники, «врач» = Иисус. Нам незачем обсуждать, насколько этот рассказ соответствует действительности,[88]но у нас нет оснований сомневаться, что эти слова относились к подобным ситуациям. Мы уже видели, что о дружбе Иисуса с мытарями и грешниками упоминалось в притче о детях, играющих на улице. В служении Иисуса именно это привлекало больше всего внимания и вызывало больше всего нареканий. И выражение «больные имеют нужду во враче» – подходящий ответ на подобные замечания.

В Евангелии от Луки (гл. 15) в подобной ситуации Иисус рассказывает три притчи: о пропавшей овце, о потерянной драхме и о блудном сыне. Причем две первых образуют пару, а третья рассматривает ту же тему под другим углом. Притча о потерянной овце (правда, одна, без пары), встречается, уже при других обстоятельствах, и у Матфея (Мф 18:12-14). Оба евангелиста сопровождают притчу «моралью». У Луки говорится: «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии», а у Матфея: «Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих». Вместе эти высказывания никак не могли принадлежать Иисусу. Возможно, не принадлежит вообще ни одно. У Луки «мораль» по стилистике ближе к самой притче, но поскольку здесь упоминается о праведниках, возникают те же вопросы, что и в связи с Мк 2:17: мог ли Иисус в самом деле говорить, что есть праведники, которые не нуждаются в покаянии? Здесь тоже есть признаки аллегории: домашняя овца = праведник; потерянная овца = грешник; найденная овца = раскаявшийся грешник, следовательно, один раскаявшийся грешник лучше девяноста девяти праведников. Не слишком ли похоже на урок арифметики?

В самой же притче (в парной притче о потерянной драхме развивается та же тема)[89]живо и ярко описывается, что чувствует человек, потеряв вещь, которая постороннему может показаться не очень нужной, и как он радуется, когда пропажа находится. Лука, несомненно прав, связывая эти притчи с неуместным, как, вероятно, казалось многим, вниманием Иисуса к низшим классам еврейского общества. Нет нужды выяснять, кто нашел потерянное: Сам Иисус или Бог. Служение Иисуса положило начало Царству Божию, и одним из признаков того, что оно наступило и было это беспрецедентное внимание к «потерянным».

Притча о блудном сыне не является точной параллелью к двум предыдущим. На первый взгляд, ее суть заключается в том, насколько отличалось отношение отца к сыновьям: он радуется возвращению повесы-младшего и холоден с добросовестным и порядочным старшим. Но Лука связывает эту притчу с тем же самым моментом служения Иисуса, и у нас нет оснований сомневаться в его правоте. О различии между теми, кого евангелист называет «праведниками» и «грешниками», говорится и в других притчах. Так, суть притчи о двух сыновьях (Мф 21:28-30)[90], в том виде, в котором ее передает евангелист, несомненно заключается в том, что религиозные вожди Израиля отвергают слово Божие, а отверженные принимают.

Та же самая мысль повторяется и в более сложной притче о брачном пире, Мф 22:1-13, Лк 14:16-24. У Матфея (но не у Луки!) эта притча начинается словами «Царство Божие подобно…». Евангелисты вряд ли пользовались одним источником: в изложении притчи сильно различаются. И все же, они явно придерживаются различных вариантов одного и того же рассказа. У него есть ядро, совпадающее у обоих евангелистов, где рассказывается, как гости, приглашенные на пир, не пришли, и их место занял всякий сброд. А как мы помним, Небесный пир был традиционным символом блаженства, которое ждет людей с наступлением Царства Божия. Сам Иисус использовал этот символ в других своих высказываниях.[91]А значит, Его слушатели должны были понять этот намек. В этом случае приглашение на пир ( несмотря на некоторые незначительные различия, оно выглядит почти одинаково у обоих евангелистов) «идите, ибо уже всё готово» перекликается с призывом Иисуса «покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Ипритча недвусмысленно подразумевает, что «праведники» неминуемо отвергнут это предложение, а «мытари и грешники» примут.

По тому, как обработал этот рассказ каждый из евангелистов, мы можем судить о настроения в Церкви последующих десятилетий. У Луки хозяин дважды посылает раба пригласить первых встречных. Сначала он велит идти искать гостей «по улицам и переулкам города», а поскольку все еще остаются свободные места, он посылает раба дальше, «по дорогам и изгородям». Как полагают многие комментаторы, Лука мог иметь в виду проповедь Евангелия язычникам. У Матфея же хозяин отправляет раба пригласить первых встречных только один раз. Он следовал той ветви предания, которая не интересовалась проповедью среди язычников (ср. 10:5-6). Но в его изложении дело происходит на пиру по случаю свадьбы царского сына. Несомненно, это следовало понимать аллегорически. Кроме того, Матфей дополняет притчу рассказом о человеке, у которого не было брачной одежды. Вероятно, первоначально это была самостоятельная притча, но Матфей, похоже, хотел предупредить, что нельзя допускать, чтобы путь язычников в Церковь был слишком легким.[92]

Подобный мотив лежит и в основе притчи о работниках на винограднике (Мф 20:1-16), которая также начинается со слов «Царство Божие подобно…». В конце Матфейделает вывод: «будут последние первыми, и первые последними». Но эти слова встречаются совсем в другом контексте,[93]и напрямую никак не связаны с этой притчей. Суть истории заключается в том, что хозяин исключительно из щедрости и сочувствия к работникам, которых никто не хотел нанимать, платит им за час работы столько же, сколько другим за целый день. Здесь говорится поразительной щедрости Бога, для Которого ничего не значит формальная справедливость. Но эта притча, безусловно, связана с жизнью и служением Иисуса. Он Сам проявлял божественную щедрость, призывая мытарей и грешников, у которых не было никаких заслуг перед Богом. Вот чему подобно Царство Божие. Так Иисусу удалось остроумно ответить ревнителям закона, упрекавших Его в том, что Он дружит с мытарями и грешниками.

Служение Иисуса – уже в ином аспекте – иллюстрирует и притча об ограблении сильного человека (Мк 3:27; Лк 9:21-22). У Марка она выглядит так: «Никто, войдя в дом сильного, не может расхитить вещей его, если прежде не свяжет сильного, и тогда расхитит дом его.»У Луки (который, вероятно, заимствовал эту притчу из другого источника) сюжет разработан более подробно. Если в первом случае речь шла о заурядной краже со взломом, то теперь перед нами целый рассказ о человеке, который с оружием в руках охраняет свой дом. На него нападает враг, который превосходит его силой. Он вызывает хозяина дома на поединок, побеждает его, обезоруживает, а затем без труда забирает его имущество. Мы можем предположить, что речь идет о схватке на сирийской границе, которую постоянно осаждали бедуины. Выразительность этого рассказа, вероятно, можно поставить в заслугу евангелисту-греку (Луке). Но цель у обоих евангелистов одна и та же. И Лука, и Марк (а вслед за ним и Матфей) связывали эту притчу с эпизодом изгнания бесов, что по утверждению самого Иисуса, свидетельствовало об окончании царства Сатаны. Еврейская религиозная мысль связывала окончание царства Сатаны с наступлением Царства Божия.[94]Действительно, и у Матфея, и у Луки эта притча следует непосредственно за словами Иисуса «Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие». Следовательно, евангелисты единодушно считают притчу об ограблении сильного человека притчей Царства Божия, видя в поражении сильного человека метафору победы над силами зла. И в этом они, безусловно, правы. Но сейчас для нас важно отметить, что зло должно было быть низвергнуто не в отдаленном будущем, как верили еврейские апокалиптики, а непосредственно в период служения Иисуса. Повторим еще раз, что служение Иисуса – событие эсхатологическое. С него начинается Царство Божие

Наибольшую сложность среди притчей, непосредственно связанных с реальной ситуацией, представляет притча о злых виноградарях (Мк 12:1-8[95]) Юлихер[96]и его последователи полагают, что это аллегория, написанная после смерти Иисуса уже в эпоху ранней Церкви. Я не могу с этим согласиться. Как мы увидим в дальнейшем, у нас есть основания считать, что она была несколько расширена, но основная часть рассказа выглядит естественной и реалистичной во всех отношениях.

Землевладелец на время своего отсутствия поручил заботу о винограднике арендаторам. Он заключил с ними договор, что в уплату за пользование землей они будут отдавать часть урожая.[97]Когда закончился сбор винограда, хозяин послал слугу за арендной платой. Но виноградари решают воспользоваться отсутствием владельца усадьбы и расплачиваются градом камней. Хозяин, поняв, что положение серьезное, посылает своего сына, чтобы тот разобрался, в чем дело. Сын землевладельца должен был внушать большее уважение, чем представлявшие его интересы рабы, которых арендаторы с презрением прогнали. Но виноградари уже вошли в раж. Они убили сына хозяина, бросили его тело не погребенным за пределами виноградника и присвоили хозяйское имущество.

Эта история выглядит еще более достоверной, если мы вспомним, в каких условиях находилась страна в то время. Палестина, и, в частности, Галилея, была настроена против существующего государственного порядка, После восстания под предводительством Иуды (Judas the Gaulonite) в 6 г. н. э. в стране то тут, то там вспыхивали мятежи. Отчасти волнения носили и экономический характер.[98]Вспомнив, что крупными поместьями часто владели чужеземцы, мы вправе предположить, что недовольство положением дел в сельском хозяйстве вполне могло идти рука об руку с националистическими настроениями, как это было в Ирландии накануне первой мировой войны. Итак, мы видим, что ситуация была такова, что за отказом платить арендную плату действительно могло последовать убийство и насильственный захват земли арендаторами-крестьянами. И притчу эту, которая на самом деле вовсе не является искусной аллегорией, можно было бы считать историческим документом, показывающим, каково было положение дел в Галилее в последние десятилетия перед всеобщим восстанием 66 г. н. э.

Притча завершается, как и положено, вопросом: «Что же сделает хозяин виноградника?» (12:9) Ну, конечно же, все и так знали, чем могло окончиться подобное предприятие, даже если бы Иисус и не ответил на собственный вопрос (Марк настаивает, что вопреки Своему обыкновению, Он Сам дает на него ответ). Так или иначе, смысл вопроса заключается в том, какое наказание заслужили эти люди. Предполагается, что самое тяжелое, поскольку преступление, которое они совершили, должно вызывать негодование у любого порядочного человека.

Какой же вывод можно сделать из этой притчи? Она начинается с почти точной цитаты из песни о винограднике (Исайя 5:1-2), которую знал любой еврей, слушавший Иисуса. Он также знал, что с тех пор, как Исайя написал эту поэму, Израиль считался виноградником Господним. Следовательно, вина злых виноградарей, которые отказались расплатиться с хозяином и, а в ответ на его просьбы подняли мятеж и уже ни перед чем не останавливались, – это вина правителей Израиля. Марк говорит, что они узнали в этой притче самих себя (12:12), и мы вполне можем этому поверить.

Согласно Мк 12:9, Иисус Сам отвечает на Свой вопрос: «Придет и предаст смерти виноградарей, и отдаст виноградник другим». Такое завершение истории выглядит вполне естественно. Когда неповиновение арендаторов переросло в открытый мятеж, землевладелец, конечно, мог получить от правительство помощь для подавления бунта.[99]Затем он мог заняться поисками новых арендаторов. Более того, это ответ согласуется с учением Иисуса в том виде, в котором оно нам известно. Он действительно напрямую предсказывал разгром еврейской общины. Этот ответ настолько точно соответствует историческим событиям, что возникает подозрение, что это пророчество могло быть написано задним числом. Действительно, с христианской точки зрения, новыми религиозными лидерами стали апостолы Христа, а еврейские правители утратили свой авторитет. Но их «предали смерти» лишь когда Иерусалим был захвачен римлянами, а это случилось уже после того, как Марк писал эти строки. Тем не менее, как правило, Иисус не отвечал на подобные вопросы, ведь ответы чаще всего были заключены уже в самих притчах. С другой стороны, евангелисты как раз обычно указывали, в чем заключается мораль притчи. Таким образом, маловероятно, что слова 12:9 b действительно принадлежали Самому Иисусу.

Матфей (21:41) изменил концовку притчи, восстановив более привычную форму: теперь уже слушатели должны ответить на вопрос Иисуса: «злодеев сих предаст злой смерти, а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут отдавать ему плоды во времена свои». А Иисус еще раз подчеркивает важность этого вывода, говоря напрямую: «Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его». В словах «злодеев сих предаст злой смерти» вполне можно увидеть намек на ужасы, последовавшие за захватом Иерусалима римлянами. В заключительной же фразе, безусловно, видны следы того учения об отвержении Израиля и избрании язычников, с которым мы встречаемся в других, частях Нового Завета. Церковь окончательно ставит точки над i в этом изречении Иисуса.

Все три евангелиста, чтобы сделать вывод еще более убедительным, приводят ветхозаветноесвидетельство: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это от Господа, и есть дивно в очах наших» (Мк 12:10 и параллельные места), а Лука добавляет еще одно высказывание о камне,[100]который приносит несчастья и тем, кто упал на него, и тем, на кого упал он (Лк 20:18).

Все эти уточнения доказывают, что Церковь считала эту притчу исключительно важной и стремилась разъяснить ее, чтобы ничто не вызывало сомнений.

Раз это так, то нас не должно удивлять, что детали самого рассказа, даже в самой ранней канонической форме, были несколько изменены, чтобы мораль была более понятна. Притчу в том виде, в котором она сохранилась в Евангелии от Марка, можно трактовать и аллегорически: «слуги» – это пророки, а «любезный сын» – Иисус. Но насколько первоначальная форма рассказа допускала подобную интерпретацию? Два момента вызывают особенное подозрение.

Во-первых, череда «слуг», которых хозяин по очереди посылает за платой, вызывает недоумение читателя и создает ощущение нереальности происходящего. Количество слуг вполне могли увеличить, чтобы показать, что Бог посылал к Своему народу множество пророков, и всех он отверг или предал мученической смерти. Если мы исключим из текста Мк 12:5, то у нас останется трое слуг, что характерно для рассказов такого типа (и для сказок)[101]: «И послал в свое время к виноградарям слугу - принять от виноградарей плодов из виноградника.

Они же, схватив его, били и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. Имея же еще одного сына, любезного ему, напоследок послал и его к ним». В таком виде рассказ выглядит куда более естественно.

Во-вторых, возникало предположение, что убийство «любезного сына» слишком явно связано с богословскими идеями ранней Церкви, чтобы можно было допустить, что он мог входить в ту притчу, которую рассказывал Сам Иисус. тем не менее, обратим внимание, что сюжет требует, чтобы с каждым разом беззакония становились все более вопиющими. Необходимо как можно более выразительно показать, сколь возмутительным было поведение виноградарей. А есть ли лучший способ показать это, чем вывести на сцену единственного, или любимого сына[102]арендатора? Следовательно, его появление обусловлено внутренней логикой рассказа, а не какими бы то ни было причинами богословского характера. Более того, ничто в рассказе об убийстве сына не напоминает о смерти Иисуса. Матфей, правда, попытался исправить это. В его рассказе виноградари сначала вывели его вон из виноградника и лишь затем убили:[103]Иисус также «пострадал вне врат» (Евр 13:12). Но у Марка на это нет ни малейшего намека.

Таким образом, эта притча является самостоятельным независимым рассказом с драматичным сюжетом, и понятена безо всяких аллегорий. Тем не менее, рассказ о беззакониях виноградарей, которые становились все более вопиющими, вызывает ассоциации с и другими событиями. Мы знаем, что Иисус считал Свое служение кульминацией во взаимоотношениях Бога с Его народом и говорил о том, что вина за всю пролитую кровь праведников, от Авеля до Захарии, ляжет на Его современников. Следовательно, эта притча построена на своеобразной трагической иронии: наивысшей точкой мятежных настроений Израиля стал бунт против Преемника пророков. Предположим теперь, что Марк сохранил реальный исторический контекст притчи (она предваряет рассказ о Страстях Господних, а ведь эти события именно у Марка описаны наиболее точно, и, вероятно, наиболее достоверно, чем где бы то ни было). В этой ситуации слушатели, в большинстве своем, прекрасно понимали намеки Иисуса. Триумфальный вход в Иерусалим и очищение Храма заставили жителей Иерусалима признать, что Иисус был больше, чем просто пророком. И, возможно, притча должна была подчеркнуть, насколько важна эта проблема: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков…», кто будет следующим? Это не аллегория. Притча помогает более полно понять смысл происходящего.

Если рассматривать притчу о злых виноградарях в этом ключе, она проливает свет на предсказания Иисуса о Его смерти и о несчастьях, которые обрушатся на евреев. На первый взгляд, в этой притче лишь выносится нравственная оценка определенной ситуации, но в ней есть и второй, скрытый смысл: она «предсказывает» смерть Иисуса и суд над Его убийцами. Как я уже предположил, именно в таком смысле следует понимать подобные предсказания. Они не являются в полной мере результатом мистического озарения, а переводят на язык истории нравственные реалии описаннойситуации.

Таким образом, хотя о Царстве Божием упоминается лишь во вторичном комментарии у Матфея, это самая настоящая «Притча Царства», поскольку в ней говорится о наивысшей точке кризиса во взаимоотношениях Бога с Его народом.

До сих пор не составляло труда определить, с какими событиями была связана та или иная притча. И, как правило, экзегеты понимали, о каких именно событиях идет речь. Но я полагаю, что и многие другие притчей первоначально также были связаны с той или иной конкретной ситуацией. Но после смерти Иисуса обстоятельства изменились, и под влиянием вполне понятных причин, в наших Евангелиях эта связь прослеживается уже не так ясно. Как бы то ни было, прежде всего следует попытаться понять, как изменилась позиция Церкви, а затем показать, каким образом эти изменения повлияли на трактовку притчи.

В ранней Церкви, которая унаследовала учение непосредственно от Самого Иисуса, в течение долгого времени сохранялось ощущение, что действительно наступил новый век и что именно это Он имел в виду говоря: «Царство Божие снизошло на вас». И в проповеди апостолов, насколько мы можем судить о ней по фрагментам, сохранившихся в Деяниях, и в посланиях Павла, и в Четвертом Евангелии мы находим единодушное свидетельство Церкви о наступлении нового века.[104]

Тем не менее, ситуация, с которой столкнулась Церковь, была уже не та, что во времена проповеди Иисуса. Когда через несколько недель после смерти своего Учителя апостолы

впервые заявили о себе, они, возможно еще не забыли, что чувствовали в период того кризиса, который пережили во время Его недолгого служения, или хотя бы на самом последний этапе этого кризиса. Они были уверены, что смысл этих событий раскроется всем и каждому в самое ближайшее время. Но шли месяцы и годы, и чувства притуплялись. Не все из того, о чем говорил Господь, свершилось. Не была уничтожена еврейская община, по-прежнему стоял Храм. Внешне жизнь продолжала идти также, как всегда. Да, Господь умер и воскрес вновь, и они верили, что Он воссел «одесную Бога»; но что сталось с Его обещанием явиться «на облаках небесных»?

Со временем лучшие умы Церкви под руководством таких учителей, как Павел и автор четвертого Евангелия увидели и оценили глубинный смысл учения Иисуса. В то же время те, кто понимал Его слова буквально, строили новую христианскую эсхатологию на фундаменте еврейской апокалиптической традиции. Именно эта тема намечена в «Малом Апокалипсисе» (Мк 13), разработана более тщательно у Матфея и доведена до совершенства в Откровении Иоанна Богослова.[105]Предполагалось, что в будущем (Церковь, не теряя надежду на скорое наступление этих событий, относила их к концу первого века) прерванный эсхатологический процесс возобновится. На Церковь обрушатся великие несчастья, Иерусалим будет захвачен, а Храм разрушен, и тогда Сын Человеческий явится на облаках небесных и будет вершить Свой суд. Но пока Церкви предстояло жить в этом мире, и она постепенно разрабатывала новый образ жизни, который был все меньше связан с эсхатологическими ожиданиями.

В результате первоначальное представление о единстве и непрерывности эсхатологического процесса было разрушено. В результате возникла колоссальная пропасть между позицией Самого Иисуса и тем, как интерпретировали Его слова в процессе формирования предания, которое легло в основу наших Евангелий. Иисус обращался к людям, жившим в эпоху недолгого, но бурного кризиса; предание зарождалось в стабильный период, когда активно развивалась общинная жизнь. Этот период воспринимался как пауза между двумя кризисами, один из которых уже закончился, а другой еще должен был наступить.

И совершенно естественно, что в новой ситуации Церковь, обращаясь к учению Господа в поисках руководства, переосмысливала Его слова применительно к нуждам, продиктованным временем. Наблюдались две основные тенденции: (1) придать непреходящий смысл высказываниям, которые первоначально относились к конкретной, сиюминутной ситуации,[106](2) высказывания, которые относились к историческому кризису в прошлом, связать с эсхатологическим кризисом, который ожидался в будущем.

Сравнивая Евангелия друг с другом, можно увидеть, что обе эти тенденции, назовем их соответственно «гомилитической» (или «паренетической»[107]) и эсхатологической, существовали в период написания Евангелий. И у нас есть все основания предполагать, что существовали они и в предшествующий период, когда формировалось устное предание. Посмотрим теперь, каким образом эти тенденции отразились в притчах.

Для начала рассмотрим Мф 5:25-26; Лк 12:57-59, притчу которую можно было бы назвать «притча о подсудимом». Оба евангелиста явно заимствовали ее из общего источника. Различий очень мало, и они касаются только словесных формулировок. В версии Матфея этот отрывок выглядит так:

«Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта»

Это – одна из тех притчей, которые не сопровождались никакими замечаниями. И евангелист в открытую тоже не делает никаких выводов. Но из контекста ясно, как, по мнению евангелистов, ее следовало понимать.

Матфей включил притчу в Нагорную проповедь, точнее в ту ее часть (5:17-48), где речь идет о ветхозаветных заповедях, которые переосмысливаются, дополняются или заменяются новыми. Иисус вспоминает заповедь «Не убий». Но этого недостаточно. Закон Христа запрещает также гневаться и презирать ближнего. Примирение с «братом» оказывается даже важнее жертвоприношения. Слова «примирись с братом» (5:24) своего рода вступление к притче. А что делать, если «брат» – твой соперник в суде? Даже элементарный здравый смысл подсказывает, что следует «помириться с братом скорее». По мнению Матфея, притча учит, как важно быть готовым сделать первый шаг к примирению с ближним. Таков смысл этой притчи в Нагорной проповеди, которая по сути является своего рода руководством к христианской жизни, компиляцией различных религиозных и нравственных принципов, почерпнутых из учения Иисуса.

У Луки контекст иной. Вначале одна за другой следуют несколько притчей, которые мы разберем позже: о слугах, ожидающих возвращения господина; о воре, который приходит ночью; о верных и неверных слугах и еще одна короткая притча о наказанных слугах. Далее идет знаменитое высказывание «Огонь пришел Я низвести на землю», которое служит своего рода введением к рассказу о разделении семей. Все эти сюжеты объединяет центральная тема: везде идет речь о критической ситуации, в которой раскрывается сущность человека, и это определяет его дальнейшую судьбу. Затем говорится, какие приметы помогают предсказывать погоду. В данном контексте это явный намек на то, что у людей должно хватить мудрости, чтобы разобраться, что наступает критический момент.[108]Потом начинается наша притча.

В этом контексте в центре внимания оказывается ситуация, в которую попал подсудимый. Он был арестован за долги; через несколько минут он предстанет перед судом и перестанет быть свободным человеком: за приговором неминуемо последует арест. У него остается мгновение, чтобы что-то изменить. Что делать? Здравый смысл подсказывает: как можно скорее пойти на мировую. Это – еще одна критическая ситуация, в которой необходимо действовать без промедления. Эту мысль Лука связывает с тем, о чем говорилось в предыдущем стихе: «Зачем же вы и по самим себе не судите, чему быть должно?» – то есть, почему вы не принимаете в расчет ни собственные чувства, ни пример, который предлагает притча и который говорит о самом обычном человеке в здравом уме. В любом случае, евангелист полагает, что в здесь говорится, как важно сделать правильный шаг, оказавшись в таких же трудных обстоятельствах, подобно герою притчи.

Если теперь мы попробуем рассмотреть эту притчу вне контекста., в том виде, в котором она существовала в устном предании, то, несомненно, увидим, что Лука был ближе к ее первоначальному значению, чем Матфей. Главное здесь – не примирение. Можно найти и более яркие иллюстрации того, насколько важно примириться с ближним. В конце концов, в данном случае речь идет лишь о практических соображениях. В то же время, это поразительный пример того, как человек, оказавшись в тяжелейшей ситуации, не в состоянии понять, что ему необходимо действовать: сейчас или никогда. Вспомним теперь, что центральная идея проповеди Иисуса заключалась в словах «Царство Божие снизошло на вас». Значит, мы можем смело утверждать, что Он предполагал, что Его слушатели свяжут эту притчу с теми обстоятельствами, в которых находились они сами, с величайшим в мировой истории кризисом, свидетелями и участниками которого они были. Таково было первоначальное значение притчи. Этому же Лука учит христиан, которые ожидают, что в будущим разразится еще один кризис, связанный со вторым пришествием Господа, в то время как Матфей, внеся в притчу «паренетический» мотив, полностью изменил контекст.

Более сложный пример – маленькая притча о соли. Она встречается во всех Синоптических Евангелиях, и каждый евангелист толкует ее по-своему. И у Матфея, и у Луки есть существенные расхождения с Марком, и поскольку эти расхождения согласуются, мы вправе предположить, что Матфей и Лука пользовались общим источником, независимым от Марка. Вариант Марка – самый простой:

«Соль - добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите?» (Мк 9:50)

Сравнивая версии Матфея (5:13) и Луки (14:34-35), можно предположить, что в их общем источнике эта притча могла выглядеть примерно так: «Если соль потеряет силу, то как сделать ее соленой? Она уже ни на что не будет не годна, и ее выбросят вон»

И Матфей, и Марк указывают, какой вывод, по их мнению, следует сделать из этой притчи. Лука напрямую этого не говорит, но из контекста ясно, каким образом он ее понимает.

Матфей показывает, как следует понимать эту притчу, яснее всех: «Вы - соль земли». Притча, таким образом, превращается в предостережение, обращенное к последователям Христа. На них лежит священная обязанность: подобно соли они должны очищать и сохранять мир. Если они не справятся с этим, то потеряют главное в жизни, и Бог немедленно отвергнет их.

Марк (9:50) делает такой вывод: «Имейте в себе соль, и мир имейте между собою». Смысл не вполне ясен, но в любом случае «соль» – это не сама христианская община, а некое качество, которым она должна обладать. Это качество каким-то образом соотносилось с тем, что евреи называли словомшалом, то есть «мир, благополучие». Следовательно, притча о соли завершает разговор, начало которому положил спор учеников о том, «кто больше».[109]Соль – широко распространенный символ гостеприимства, и можно было бы предположить, что именно на это намекает евангелист: друзья – это те люди, которые берут соль друг у друга (Ср. русскую пословицу: чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть). Но главная мысль притчи заключается в том, что соль, утратившая свой вкус становится негодной, как раз это и остается вне нашего внимания.

У Луки притче о соли (14:34-35) предшествует несколько высказываний о том, сколь высокие требования предъявляет Иисус к тем, кто хочет следовать за Ним, и две притчи: о человеке, который не смог закончить начатое строительство и о царе, который пошел войной на более сильного противника. Из этих притчей делается вывод: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником». Затем идет притча о соли: «Соль - добрая вещь; но если соль потеряет силу, чем исправить ее?». Соль, лишенную вкуса, выбрасывают, то же случится и с учеником, который не выполнит требования Иисуса и не отречется от всего, что имеет. Не вполне ясно, является ли соль неким качеством, отсутствие которого не дает человеку следовать за Иисусом, или с солью сравнивается сам человек. Вероятнее, все-таки, второе. В этом случае смысл близок к Мф 5:13; но если у Матфея те, кто обладают свойствами соли, имеют власть над миром, то у Луки резкий вкус соли символизирует мужество и героизм истинного христианина.

Итак, все три евангелиста по-разному понимают эту притчу, и это показывает, что во времена раннего предания уже не было понятно, о чем хотел сказать Сам Иисус: о мире внутри Церкви или о самопожертвовании. Версия Матфея ясна и выразительна. Но таким ли был первоначальный смысл притчи?

Попробуем рассмотреть ее вне всякого контекста, в том виде, в котором она существовала в первоначальном предании. В ней рассказывается о важном и даже необходимом для человеке продукте. Но вот он теряет то единственное свойство, в котором и состояла его ценность. Теперь он абсолютно бесполезен. Попробуем представить себе ситуацию, в которой проповедовал Иисус. Что, с Его точки зрения, могло быть наиболее ярким примером столь трагической утраты? У нас есть все основания полагать, что по мнению Иисуса в подобной ситуации находился в то время иудаизм. Нет смысла выяснять, сравнивается с солью сам еврейский народ или его религия .[110]Основанием для сравнения служит сам прискорбный факт, что нечто хорошее и полезное было безнадежно испорчено и утрачено. При подобном истолковании притча согласуется с другими высказываниями Иисуса. Это горькое, язвительное замечание касается всей ситуации, которая складывается в то время. Евангелисты, не понимая настроения эпохи, по-своему использовали эту притчу, пытаясь извлечь из нее урок, который был бы полезен для современной им Церкви.

Подобная ситуация складывается и с удивительной маленькой притчей о свече и мере. Мы вновь имеем дело с отрывком, который встречается и у Марка, и в общем источнике Матфея и Луки.

Вот как выглядит вариант Марка (4:21): «Для того ли приносится свеча, чтобы поставить ее под сосуд или под кровать? Не для того ли, чтобы поставить ее на подсвечнике?»

А вот версия Матфея(5:15): «И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме.». Вероятно, первоначальная форма источника “Q” была похожа именно на этот вариант.[111]

Только Матфей открыто говорит о том, какой вывод следует сделать из этой притчи: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».В устах Иисуса подобные слова звучат крайне неожиданно, особенно, если мы вспомним, сколь резко Он осуждал показную праведность. С другой стороны, они вполне соответствуют раввинистическому учению того времени.[112]

В двух других Евангелиях нам приходится самим, исходя из контекста, догадываться, какой следует сделать вывод из этой притчи. У Марка она входит в отрывок, который начинается вопросом учеников о том, откуда берутся притчи и для чего они предназначены (4:10). Иисус на это отвечает, что притчи нужны для того, чтобы «внешние» не могли узнать правду о Царстве Божием. Далее в качестве примера приводится толкование притчи о сеятеле. А затем следует притча о свече и мере, которая завершается словами «Нет ничего тайного, что[113]не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу». Следовательно, Марк, полагал, что свеча – это правда о Царстве Божием, которая во времена Иисуса была еще скрыта, но главная его мысль заключалась в том, что весть о Царстве Божием должна быть облечена в слова, подобно свече, которую следует ставить в подсвечник, а не прятать под сосудом. Вряд ли нужно говорить, что подобное сравнение выглядит неестественно.

У Луки в 8:16 контекст притчи такой же, как и у Марка. В 11:33 ее рассказывают уже при иных обстоятельствах. Ей предшествует серия высказываний, начинающаяся словами: «род сей лукав, он ищет знамения». Главная мысль этого отрывка заключается в том, что самоочевидные вещи не нуждаются в доказательствах. Ниневитяне увидели истину в проповеди Ионы, Царица Южная поняла премудрость Соломона, так и свечу ставят на подсвечнике, чтобы входящие видели свет.[114]Итак, для Луки свеча – это правда, которая обладает собственным светом. Вряд таким было первоначальное значение притчи, поскольку в этом случае идея, что свечу ставят под сосудом, не находит никакого применения, а именно это, безусловно, было самым важным в притче.

Очевидно, в первоначальном предании из этой притчи не делалось какого-то однозначного, конкретного вывода. Каждый из евангелистов пытался найти его самостоятельно, но ни один из предложенных вариантов нельзя признать полностью удовлетворительным. Попробуем вновь обратиться к самой притче. В ней показывается, насколько глупо ставить зажженную свечу там, где ее свет бесполезен. Что же в той ситуации могло стать для Иисуса вопиющим примером подобной глупости? Не поведение ли религиозных вождей той эпохи, которые, по его словам «затворяли» Царство Божие, не пуская в него людей (Мф 23:13; Лк 11:52) или, иначе говоря, прятали от них свет Божественного откровения?[115]Следовательно, похоже, что перед нами снова притча, которая первоначально была горьким замечанием по поводу событий той эпохи, но евангелисты использовали ее, чтобы наставить или предостеречь современную им Церковь: один из них говорил, что христиане должны прославлять Бога своими поступками, другой – что настало время, когда должна раскрыться тайна Царства Божия, третий – просто что истина сияет своим собственным светом.

Этих примеров достаточно, чтобы доказать: то, что я назвал «паренетическим» мотивом в некоторых случаях изменяет первоначальный смысл притчи. В следующем примере этот мотив уступает место, или, по крайней мере, делит его с «эсхатологическим» мотивом.

Притча о талантах у Матфея (25:14-30) и притча о десяти минах у Луки (19:12-27) являются вариантами одной и той же притчи. Но в них совпадает не такое количество слов, чтобы можно было с уверенностью утверждать, что у евангелистов был общий непосредственный источник. Отличается и сам рассказ, и это позволяет предположить, что обе истории существовали в устном предании, прежде, чем дошли до евангелистов. Тем не менее, по сути это один и тот же рассказ.

В первом Евангелии за пророческой беседой, заимствованной у Марка, следует целая серия притчей, среди которых и притча о талантах. Беседа посвящена главным образом пришествию Сына Божия во славе. Когда именно это произойдет, не уточняется, но делается предположение, что Он явится в относительно отдаленном будущем, хотя еще при жизни нынешнего поколения. В качестве дополнения, чтобы показать, что это произойдет внезапно, Матфей приводит рассказ о Ноевом потопе, притчи о воре, который приходит ночью, и о верном и неверном рабе. Затем идет притча о десяти девах, где еще раз, уже по-иному, говорится, как мудро поступает тот, кто готовится великому событию и как глупо – тот, кто не делает этого. Далее следует притча о талантах, и в этом контексте в ней видится явный намек на второе пришествие. Могла она служить и предупреждением: придя во второй раз, Христос проверит, справились ли Его ученики со своими особыми обязанностями.

Лука предваряет притчу кратким вступлением, где напрямую указывается, в чем ее смысл:

«присовокупил притчу: ибо Он был близ Иерусалима, и они думали, что скоро должно открыться Царствие Божие».

В результате основное внимание уделяется той части истории, где рассказывается о том, как хозяин отправился в дальнее путешествие, а затем возвратился, чтобы получить прибыль. Притча должна напрямую объяснить, почему откладывается второе пришествие.

В чем смысл притчи, у Матфея ясно из контекста, а у Луки из предисловия. Но кроме этого, оба евангелиста дополняют притчу «моралью» У Луки она проще: «всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».У Матфея та же мысль выражена более пространно: «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».[116]

Итак, можно заключить, что в первоначальном варианте, который зародился во времена раннего предания и лежит в основе обеих версий, из притчи делался практический вывод в форме философской сентенции. Задолго до того времени, которое отражено в первом и третьем Евангелии, считалось, что притча говорит вовсе не о втором пришествии или о причинах его задержки, а об отношении господина к верным и неверным слугам.

Отметим, однако, что та же самая сентенция, уже в качестве самостоятельного высказывания, встречается и в Мк 4:25. Все почти так же, как у Луки, отличается лишь грамматическая структура.[117]Несомненно, здесь чувствуется влияние арамейского оригинала.[118]В этом контексте Лука следовал? с незначительными изменениями? версии Марка, в то время как Матфей снова добавил несколько слов от себя.

Вспомним теперь о тенденции обобщать слова Иисуса, относившиеся к конкретной ситуации, превращая их в принципы, которыми должна была руководствоваться Церковь. Это заставляет нас усомниться, входила ли «мораль», которой в раннем предании завершается притча о талантах, в ее первоначальный вариант.Матфей считает, что притча о подсудимом призывает к примирению, а Лука полагает, что причта о свече и мере является иллюстрацией того, что правда светит сама по себе. Точно так же на раннем этапе существования Церкви притча о талантах иллюстрировала утверждение, что человеку, обладающему духовными способностями, опыт поможет еще больше развить их, в то время как тот, у кого таких способностей нет, окажется еще в худшем положении, чем был раньше. В любом случае, притча о талантах не лучшим образом иллюстрирует этот принцип. Раб, спрятавший деньги, лишился их не потому, что мало имел, а потому, что не увеличил свою долю, а это разные вещи.

Значит, нам следует обратиться к самой ранней форме притчи, в которой, как и во многих других притчах Иисуса нет ни «морали» ни прямолинейных выводов. Рассмотрим эту историю саму по себе и попытаемся связать ее с событиями, которые происходили при жизни Иисуса. Для этого нам следует восстановить первоначальную форму рассказа по тем элементам, которые встречаются и у Матфея, и у Луки, не принимая во внимание то, что характерно лишь для одного из авторов.

Человек позвал к себе слуг и доверил каждому часть своих денег. После этого он уехал. Вернувшись, он опять позвал слуг и потребовал отчета. Двоих, существенно увеличивших капитал, он похвалил. Третий признался, что боялся рисковать хозяйскими деньгами и тщательно спрятал их: теперь он возвращает ту же сумму, которую получил. он явно ожидает одобрения за свою осмотрительность и честность. Хозяин же отвечает ему крайне резко (и здесь обе версии максимально совпадают): «лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью». Вслед за этим у третьего раба отобрали деньги и отдали его более предприимчивым товарищам. На этом, насколько мы в состоянии восстановить первоначальную версию, история заканчивается.

Несомненно в центре внимания здесь – сцена отчет слуг, и, в частности, положение осмотрительного раба, чье самодовольство встречает столь резкий отпор. Все детали рассказа подчинены этой кульминационной сцене. Путешествие хозяина необходимо для того, чтобы возник временной промежуток, когда рабы могли бы проявить себя. Само по себе оно не имеет значения. Все направлено на то, чтобы придать образу честного слуги, который не захотел идти на риск, яркость и выразительность. Именно о его поведении притча призывает читателя задуматься. Перед нами человек, который, имея деньги, не хочет рисковать и, вместо того, чтобы вложить их в какое-нибудь дело, прячет в чулок. Мы решаем, что чрезмерная осторожность и непредприимчивость не позволят этому человеку добиться успеха. Но ведь деньги эти чужие, и ему доверили их для того, чтобы он вложил их в какое-то предприятие. Тогда его чрезмерная предосторожность приобретает совсем иную окраску: она равносильна обману. Этот раб – просто мошенник, от которого бесполезно ждать какой бы то ни было выгоды. Именно к такому заключению должна привести нас эта притча.

О ком же здесь идет речь? В поисках ответа на этот вопрос поставим себя на место тех, кто слушал Иисуса и мог найти ключ к Его словам (если он вообще был) исходя из собственных знаний и опыта. Хотя нам незачем искать соответствия между историческими фактами и деталями рассказа, стоит вспомнить, что в Ветхом Завете и в еврейской традиции отношения между Богом и Израилем всегда воспринимались как отношениями между «господином» и «рабами». Так что слушатели Иисуса неизбежно должны были толковать притчу именно в этом ключе. Про кого же из Божьих слуг можно было сказать, что чрезмерная осторожность привела их к неверности? Я полагаю, что это те благочестивые евреи, которые в Евангелиях подвергаются самой суровой критике. Чтобы обеспечить себе безопасность, они дотошно соблюдают Закон. Они «воздвигают ограду вокруг Закона», дают десятину с мяты, аниса и тмина, чтобы заслужить благосклонность Бога. «Все это, – говорит такой человек, – сохранил я от юности моей» – «Вот что тебе за это причитается».Между тем, озабоченные лишь о собственной исключительностью, они делают религию Израиля бесплодной. Простой народ, мытари, язычники лишены, с точки зрения фарисеев, благодати, и абсолютно не интересуют Бога. Я полагаю, что цель этой притчи[119]заключалась в том, чтобы заставить подобных людей увидеть собственное поведение в истинном свете. Они не дают Богу то, что Ему принадлежит, вводя Его в заблуждение. «Иудаизм той эпохи– говорит Dr Klausner[120]– преследовал единственную цель: служить интересам крохотного народа, хранителя великих идеалов, оберегая его от растворения в бескрайнем море языческой культуры» В таком виде такая цель кажется вполне закономерной. Но с другой стороны, не это ли значит прятать сокровище в чулок? Безусловно, отказаться от неукоснительного соблюдения фарисейских правил было рискованно. Но именно так поступила ранняя Церковь, вдохновленная своим Учителем. В притче говорится, что, вкладывая в предприятие весь капитал, мы идем на риск. Но, если не рискуем, капитал не приносит нам пользы. И сама историческая ситуация подсказывает нам в данном случае, какой вывод следует из этой притчи.

Если принять это во внимание, то можно проследить, как выглядела эта история на каждом из трех этапов формирования Евангелий. Сначала притчу рассказывая Иисус, и она явно связана с событиями той эпохи. Затем ранняя Церковь использовала ее в качестве иллюстрации основополагающего принципа «всякому имеющему дастся и приумножится». На этом этапе предание зафиксировало притчу в том виде, в котором ее заимствовали Матфей и Лука. Ветвь предания, которой придерживался Матфей, развила притчу в «паренетическом» направлении. Теперь всем слугам дается разная сумма, таким образом показывается, что у всех людей разные дарования.[121]На третьем этапе «паренетический» мотив вытесняется или заменяется «эсхатологическим». Возвращение хозяина символизирует второе пришествие Христа, и притча начинает превращаться в аллегорию. У Матфея непредприимчивого раба не только лишают денег; хозяин велит выбросить его «во тьму внешнюю», где «будет плач и скрежет зубов». Сцена расчета хозяина с рабами превратилась в Страшный суд. Лука развивает аллегорию дальше, подчиняя ей все новые линии повествования. Хозяин превращается в «человека высокого рода», который отправляется в дальнюю страну. чтобы получить царство.[122]Конечно же, это Христос, Который взошел на небо, чтобы вернуться в качестве Царя. Рассчитавшись с рабами, Царь велит наказать своих врагов. Это снова Христос: вернувшись, Он станет судить и истреблять грешников. Чтобы не было никаких сомнений, что речь идет о Втором Пришествии, в начале притчи говорится, что Иисус рассказал ее, потому что Его ученики думали, что скоро должно открыться Царство Божие (а Церковь в это время уже знала, что ждать Второго Пришествия Господа придется долго).

Исследовав эту притчу, мы убедились, что по мере изменения интересов Церкви, постепенно менялись и предполагаемые выводы, в то время как суть рассказа осталась без изменений. Вполне можно предположить, что то же самое происходило и в тех случаях, где эти изменения не столь заметны.