И на этом темном фоне Филарет чертил ослепительные узоры идей. Единственное примирение с мipoM было примирение символическое. Как буквы не схожи с предметами, обозначаемыми ими, так и вещи и люди. Бессильное и слепое становилось орудием аллегории, инознаменования, — начинало указывать на совсем и совершенно иное, τό άλλο. Филарет от видимого уводил к невидимому, надмiрному, невмещаемому мipoM. Свет мipa невидимого тускло мелькал сквозь письмена видимых вещей[970]. Видимое становилось зрительным стеклом для созерцания невидимого[971]. Сквозь видимое взор проникал вглубь невидимого[972]и как бы лествица восходила от видимого к невидимому. Твари «потолику совершеннее одна другой, поколику более открывается в них действие невидимого». «Начните от земли и камня, в которых невидимое совершенно погребено, взойдите по лествице видимых тварей до человека, в котором невидимое может уже господствовать: не естественно ли над сею степенью предполагать твари, в которых видимое совершенно поглощено, — существа, чисто невидимые, духовные?»[973]

Открывалась как бы изнанка, незримая сторона вещей, и совершалось таинственное переселение в невидимое. Там, где для чувственного ока были лишь камень, дерево, металлы, краски, произведения земной природы, дела рук человеческих, там духовному оку открывался дом Божий и врата небесная[974]. Чувственный вид невидимо проникался духовною и божественною силою[975]. Чувственное делалось неотъемлемым моментом священнодействий[976]. «В Церкви нет ничего не значущего. Во всех явлениях ея живет сокровенная благодатная сила; во всяком слове изрекается дух»[977]. Небеса сходили на землю. мip становился словом о незримом и вместилищем незримого.

«Взирая на святый олтарь, помышляйте, — и это совершенно истинная мысль, — что в нем сокрыто небо, что в нем Ангелы сослужат священнослужащим человекам, что в нем Сам Господь наш Иисус Христос, в известные времена, Божественным Телом Своим является, и непрестанно духом Своим присутствует»[978]. «Здесь Он, посреди нас, во слове Евангелия, в облаке таинств, в духе и пламени молитв единодушных»[979].

Огромные возникали видения, бесплотные и вместе с тем осязательные и наглядные: тени, имевшие пластическую четкость. «Таинственный образ Иерусалимского храма, носящийся над его развалинами»[980], «тень бывшего храма»[981]— в этом призрачность невидимого и определенность видимого вместе.

Особенно разительным примером неуловимой бесплотности, проницающей видимое, является образ вездесущего Креста. Крест оказывается геометрической схемой космоса, и вслед за апологетами ищет Филарет образ креста в плывущем человеке и в летящей птице. Крест здесь, in re, хотя нужно внимание и острота взора, чтобы его увидеть. «Виждь образ твой в человеке, погружающемся в водах, и противоборствующим потоплению: он непрестанно возобновляет в членах своих образ креста, и таким образом превозмогает враждебные волны. Воззри на птицу, когда она желает вознестися от земли: она простирается в крест, и возлетает. Ищи и ты в кресте средства изникнуть от мipa и вознестися к Богу»[982]. Самое мipoвое пространство оказывается носящим печать святого креста. «Как в чувственном сем мipe, куда ни прострем взор, к Востоку или Западу, к Югу или Северу, всюду зрение упадает в неизмеримость неба: так в духовной области тайн, по всем измерениям Креста Христова, созерцание теряется в беспредельности любви Божией»[983]. Крест утончается, спиритуализируется и, сохраняя видимые очертания, возносится на вершины абстракций. Любовь Сына Божия к Богу Отцу и любовь Его к человечеству одна другую пересекает и одна другой придержится; крест слагается из вражды иудеев и буйства язычников[984]. «Божественное соединяется с человечеством, вечное с временным, всесовершенное с ограниченным, несозданное с своим созданием, самосущее с ничтожным: какой необозримый и непостижимый крест из сего уже слагается!»[985]

Для тех, кто любит «актуальности» и намеки, подчеркнем, что вся эта тема таинства креста, mysterii crucis, может быть рассматриваема на некоем полемическом, весьма прагматичном фоне: ведь мы имеем дело с доказательствами метафизичности креста четвероконечного, с онтологией неприемлемого раскольниками латинского «крыжа»! И наряду с тем — горный, разреженный воздух абстракций и абстрактных схем, высота, на которой мельчают подобные аллюзии.

Филарет иногда возводил свои аллегории до таких абстракций, что они превращались в прикладную геометрию. В ранних проповедях мы встречаемся с такими геометрическими гиероглифизмами: «мip есть коловратный круг; наша душа есть образ троичного божественного единства. Круг положенный в треугольник не может занять всего пространства, так целый мip не наполнит души человеческой».[986]

Проповеди Филарета (особенно ранние) превращались порою в метафизико–аллегорические трактаты. Такова, например, проповедь об «отверзении ума»[987], где подробнейшим образом развивается аналогия зрения и знания, или слово на освящение храма[988], посвященное присутствию солнца в вещах[989].

И даже в ослепительных картинах заката, сияния солнца на водной поверхности, потока сохранялась высота абстракции и аллегорий. Филаретовы картины здесь — аллегорическая живопись.

Это не средневековая эмблематика, параллелизм общих категорий физического и духовного мipa. Это именно картина — индивидуальный образ, кусок пейзажа, полотна, стенной росписи. Закаты блещут индивидуальными оттенками, оставаясь аллегориями. Это никогда закаты для закатов. Средневековые звери, птицы, травы, камни или воздушные явления — общие категории, общие характеры: змей, голубь, радуга, берилл вообще. У Филарета в картинах — hie et nunc, расширенное до инознаменования.

«Жизнь Матери Света, как тихая заря после Божественного Солнца Христа сиявшая для Церкви, угасла пред очами апостолов»[990]. «Свет добрых дел продолжает нередко светить и тогда, когда слово угасло и за смертию делателя, простирает долгую и широкую зарю»[991]. У гроба императрицы Елисаветы Алексеевны Филарет вспоминал о смерти Александра: «Жизнь, которая любовию питала и поддерживала угасающую жизнь ея, внезапно сама угасла, и оставила ее в стране пришельствия, как угасающий в тучах вечер оставляет истощившего силы странника в мрачной пустыне»[992].

Часто повторяется у Филарета образ воды, отражающей солнце. «Чистая душа, подобно как чистая вода, приемлет в себя живые изображения солнца и неба»[993]. Тихий ветр колеблет чистую поверхность воды[994]. Всюду — заходящее солнце, сияющая вода, не заход солнца, сияние воды.

В речи над гробом императора Александра Филарет рисовал образ потока времен. Здесь не было бега всепоглощающего времени, как у романтиков. Здесь — смерть классического героя и продуманная стройность аллегории. «Представьте себе человека, который стоит над потоком и видит, как его сокровище низвергается в глубину. Касаясь вод, оно производит звук, и рождает круги, один другого пространнейшие: но в то же мгновение скрывается в глубине, и только трепетание вод остается приметным зрителю». «Подобно сему, — продолжает Филарет, — кто может созерцать, пусть станет теперь над потоком времен, над водами народов, как изъясняется язык Пророческий. Смотри, как драгоценная жизнь явилась; подвигла своею силою народы; наполнила своею деятельностью многочисленные круги, один другого пространнейшие; произвела громкие звуки славы: но вдруг она погрузилась в вечность, и одно трепетное движение грозной нечаянности простерлось по всем известным народам»[995].

Филарет зачастую деформировал привычный образ, внося в него черты библейского аллегоризма. Луна — светило романтизма — получала черты восточной аллегорики, романтика переплеталась с дидактизмом.

Это особенно ясно видно на примере приводимой ниже цитаты, в которой романтическое выделено жирным шрифтом и является как бы канвой, расшитой библейским узором:

Как луна от тумана и облаков, душа пророка освобождалась от темных, печальных и нечистых воспоминаний мiрской суеты, порока и нечестия[996].