Кто путешествовал по России, помнит те церкви из неоштукатуренного кирпича с серыми главами, которые явились для XX века своего рода архитектурным стандартом. Пусть вспомнит он хромолитографированные иконы и Чесноковские ектении. И, суммировав все, пусть размыслит о стиле. Всюду, кажется, соблюден устав, взята какая–то, казалось, безупречная средняя, и между тем все не то…

Такое же впечатление производят переиздания лучших проповедей. Издатели изменили немного, чуть–чуть, испугались непонятности «яко» и заменили его на «как», переставили слова в певучем периоде Платона или выкинули одно–два придаточных предложения — и период зазвучал деревянно, казенно, потерял лицо, выразительность, кровь, цвет. Как перестраивались древние храмы и уродовались нелепыми пристройками, как зализывались и «поновлялись» иконы, точно так же калечились памятники слова. Это случилось со святителем Димитрием еще в XVIII веке, когда слог его проповедей был «исправлен»; это случилось с митрополитом Платоном в 1913 году, когда появилось безобразное (далеко не полное) «Полное собрание сочинений» его, — единственное после XVIII века. 1917 год спас нас от подобного же изуродования Филарета. Все предвещало, однако, что стилистические «исправления» рано или поздно постигнут и этого иерарха. Впрочем, Филарет сам в зрелом и старческом возрасте осторожно сгладил «острия» и «шероховатости» своих ранних проповедей, ретушировал свой собственный проповеднический образ и подчас смелые проповеднические обороты заменил осторожными догматическими формулировками. Недостатки основного издания Иннокентия отмечались уже современниками.

Характерным образчиком забвения лучших традиций и утраты эстетического чутья являются гомилетические хрестоматии конца XIX и начала XX веков, хотя бы, например, сборник Дьяченко — этот dormi secure русских проповедников. На первый взгляд здесь все в порядке — взяты образцы из лучших проповедников с некоторыми, правда, сокращениями. Но кто вдохновится этими клочками оригиналов, перемежающимися с мертвенными перифразами редактора? Вместо пусть мало вдохновительного, но все же будящего мысль темника — плохая гомилетическая шпаргалка. А между тем сколько «батюшек» поднесь пользуется Дьяченко!.. Пожалуй и нельзя винить их, потому что нет ничего, что могло бы заменить Дьяченко, подобно тому как некому строить храмы так, как строили их в XV веке.

История литературы мало интересовалась текстом, а еще менее духом и смыслом старинных проповедей. Лубочные повести ей были более по сердцу. Поэтому не издан до сих пор неиспорченный или близкий к неиспорченному текст проповедей свт. Димитрия. При возобладавшем со второй половины XIX века лже–историческом подходе к явлениям культуры трудно было ожидать появления подлинной истории русской проповеди. Историко–культурные пустяки перемежались с описанием архивных рукописей. 75 % (если не более) всего написанного по истории русской проповеди посвящено влияниям, заимствованиям, «духу» эпохи, публицистике и т. п. мелочам, заслоняющим основной смысл и основные проблемы. Кажется порою, что мы израсходовали по мелочам норму бумаги, отпущенную нам судьбою.

И подходя к проповедям XVII–XIX вв., ощущаешь посейчас некий трепет девственной нетронутости. Много ли знаем мы о ритмике Филаретовой прозы, о мелодике Платона, о синтаксисе Иннокентия, о риторических тропах и фигурах у всех них? Пытались ли мы когда–нибудь серьезно изучать их стиль? Ясна ли их эйдетика? И, не говоря уже о проблемах формы, достаточно ли освещена психология и метафизика их личности?

Нам не хотелось бы, чтобы в настоящих очерках читатель усмотрел лишь исторические портреты. Наоборот, основной мыслью автора было показать, как личность перестает быть личностью, или только личностью, перерастает себя. С протестантской точки зрения (Шлейермахер) проповедь есть художественное раскрытие перед слушателем личного миросозерцания проповедника. С церковной точки зрения личное миросозерцание — такой же материал и средство, как и особенности эпохи или стилистическое своеобразие языковых .форм. Не личность выражается в проповеди, а догмат через личность и устное слово. Догмат преломляется в личности, в художественных, риторических, стилистических формах. Гомилетика — приложение богословия к словесности, а не часть теории словесности, или иначе, теория выражения христианской истины в устном слове, — выражения, конечно, преломившегося в личности проповедника и, конечно, отразившего на себе веяния эпохи. Но среда модифицирует восприятие истины, сама христианская истина не оказывается подчиненной законам текучей среды. Проповедник не только историческая личность и даже не только творческая личность оратора и художника, но лицо', пастырь, получивший от Духа Святого дар проповедания и власть учить.

В настоящих очерках анализируются преимущественно форма и средства выражения, но анализ этих форм имеет смысл только в том случае, если не теряется из виду само выражаемое — единая Истина Церкви.