Время, когда впервые видим в христианстве подвижников этого рода, и особенности египетского иночества, способствовавшие появлению его: стремление иноков восточных самым делом исполнить закон Христов. – Сравнительный упадок восточного иночества как причина появления назидательных писаний о подвижничестве; подражательный характер этих писаний. – Первая, по времени, Христа ради юродивая, блаженная Исидора, житие ее. – Характеристика подвига юродства историком Евагрием. – Преподобный Серапион Синдонит. – Преподобный Виссарион чудотворец. – Святой Симеон, Христа ради юродивый. – Преподобный Фома Христа ради юродивый. – Святой Андрей Христа ради юродивый

Естественным теперь является вопрос, когда же именно, с какого времени, мы видим в церкви христианской этих дивных подвижников благочестия, Христа ради юродивых? Если общие черты этого подвига, как мы уже видели, заповедуются Евангелием, особенно же непосредственным выразителем духа его – учением апостолов и изложены в наставлениях первых насадителей подвижничества, – то с какого именно времени видим, так сказать, живые примеры действительности, в которых воплотились эти особенности юродства? Несомненно, – что этот подвиг появился в скором времени после того, как христианство восторжествовало над язычеством, – с признанием христианства государственною религией. Но, с победою христианства над язычеством, последнее не только умерло, но нередко вступало со своими страстями и пороками в общество христиан. Когда над христианами постоянно висел меч гонителей, принимали христианство только по истинному расположению, а теперь, когда, по требованию закона, каждый член государства должен быть и членом церкви, немало было примеров, что принимали «новую веру», потому что это было необходимо, или потому что выгодно. Немалая часть христиан того времени была только по имени христианами, и многие думали, что достаточно числиться в обществе христианском, без исполнения заповедей Евангелия, чтобы быть христианами. Отсюда, естественно, нравственный идеал христианства начал омрачаться в членах Церкви Христовой; стало замечаться оскудение той нравственной чистоты, какою была ознаменована первенствующая Христова Церковь. «Я сам так же, как и вы, – говорил святой Иоанн Златоуст современным ему порицателям монашества, – и даже более, нежели вы, желал бы, чтобы не было нужды убегать в пустыни. Но поелику здесь все извращено и самые города, несмотря на судилища и законы, полны нечестия и пороков и только пустыня приносит богатые плоды любомудрия; то по всей справедливости следовало бы порицать не тех, которые желающих избавляют от такой бури и смятения и вводят в тихую пристань, но тех, которые каждый город сделали до того не доступным и не способным для любомудрия, что желающие спасения должны удаляться в пустыню»[143].

Так как общественная жизнь распадавшейся Римской империи представляла собою очень грустную картину в нравственном отношении, то люди, проникнутые христианскими убеждениями, не надеясь пересоздать все общество, решились, по крайней мере, ради собственного спасения удалиться из грешного мира в пустыню. Вот почему образ жизни Антония Великого и других египетских пустынножителей скоро нашел себе много подражателей и даже подражательниц. Из Египта – этой колыбели монашества, оно быстро начало распространяться по всем краям тогдашнего христианского мира, но нельзя не видеть и того, что с быстрым распространением монашества начал ослабевать идеал иночества, за исключением, конечно, лучших его представителей. Если, по словам святого Златоуста, так испорчены были нравы тогдашнего общества, которое унаследовало от язычества многие недостатки и перенесло их в христианство; то нельзя также сказать, чтобы и иночество все было на высоте своего идеала. Если оно количественно росло так быстро, то нельзя сказать, чтобы оно и нравственно соответствовало начертанным своим идеалам. Вот в это-то время, «одновременно почти с умирением Церкви Константином Великим, в среде верующих» – иноков и мирян – является ряд особых, «доселе не бывалых и совершенно неизвестных подвижников христианства», которые для того, чтобы спасаться в мире, и среди оного, должны были принять на себя тяжелый подвиг юродства и только при исключительных его условиях могли подвизаться среди «бурных воле житейского моря», жертвуя для этого всеми требованиями и так называемыми приличиями и принятыми обычаями мирской жизни[144].

Мы уже видели, как рано в христианах проявилось стремление к подвижничеству, хотя больше по существу, чем по имени. Но эти ревнители высшего совершенства первоначально, во время языческих императоров и жестоких гонений, скрывались в пустынях и жили здесь в неизвестности, работая пред лицом одного только Бога. Притом же, их смиренный подвиг заслоняем был блестящими и громкими подвигами святых мучеников. Но когда Евангелие восторжествовало над язычеством и прекратились гонения на христиан, то взамен мученичества выступает подвижничество: иноческая жизнь служила продолжением подвига мученического. «Рече авва Афанасий, – говорится в одном Патерике, – яко множицею глаголют нецыи от вас, яко где есть гонение и мучительство? Се уже мучим буди совестию, умри греху, умертви уды земные и се будеши мученик изволением. Они с царьми и с князи боряхуся, имаши и ты противляющегося диавола, царя греху и князи бесове»[145]. Это добровольное мученичество ставилось даже выше подвига святых мучеников: «Мученицы бо во един час времени подвизавшеся скончашеся, житие же чернеческое по вся дни страждущий Христа ради мучен бывает. Не противу плоти и крови ополчаяся, но противу владыкам и противу властем, противу миродержцем тьмы и противу духовом лукавства, до последнего издыхания брань имуще, и страждут и венчаются. Оружие Божие имуще, за помогающего нам и совершающего ны Христа»[146]. Монашество, как известно, прежде всего развилось в Египте. Ревность к иноческой жизни, как будто быстрый сильный поток, доселе сдерживаемый в своем течении, разорвал преграду и готов был наводнить всю страну. Подобно плодотворному и обожаемому некогда Нилу, монашество разлилось по всему Египту и дало ему плодоносие не земных, но небесных плодов. «Не столь светло небо, испещренное сонмом звезд, беседует святой Златоуст, как пустыня Египетская, являющая повсюду иноческия кущи. Кто знает древний оный Египет, богоборный, беснующийся, – каких-нибудь животных страшившегося и трепетавшего пред огородным луком, тот вполне уверится в силе Христовой. Египетская пустыня лучше рая; там увидим в образе человеческом бесчисленные лики Ангелов, сонмы мучеников, собрание дев; увидим, что все тиранство диавольское ниспровергнуто, а царство Христово сияет; увидим, что Египет, некогда матерь и стихотворцев, и мудрецов, и волхвов, изобретший все виды волхвования и передавший оные другим, теперь хвалится Крестом»[147]. В этот блестящий расцвет монашества, в жизни иноков видимосуществление самым делом,– живой пример того совершенства христианской жизни, какое заповедуется Евангелием. Пламенея чистою любовию к Богу, они в деятельном своем богоугождении не ограничивались общими для всех правилами деятельности и предписаниями закона Евангельского, данными всем вообще, не довольствовались обыкновенными подвигами благочестия, но, по сильной ревности и пламенной любви к своему Спасителю, со всею крепостию сил старались служить и благоугождать Ему высшими подвигами благочестия, сколько достанет их сил, даже в такой мере, в какой не обязывается христианин к тому положительным законом. Поистине это был не земной мир среди этого мира, изумляющий величием своего духа и жизни, дающий разуметь, какую чудную силу являет природа человеческая, какая власть и могущество заключены в душе и теле человека, когда он весь проникается силою благодати Христовой. «Видел, – пишет историк Руфин[148], – истинно видел сокровище Христово, сокрытое в человеческих сосудах. Видел я в Египте отцев, живущих на земле и проводящих жизнь небесную, и новых неких пророков, воодушевленных как добродетелями душевными, так и даром пророчества, о достоинстве коих свидетельствует дар знамений и чудес. В самом деле, почему тем, которые не желают ничего земного, ничего плотского, не получить небесной силы? Некоторые из них так свободны от всякой мысли о нечестии, что забывают, было ли в мире что-нибудь злое. Таков мир их души, такова их доброта, что истинно об них можно сказать:мир мног любящим закон Твой(Пс. 118:165). Они обитают в пустыне, рассеянные и разделенные по кельям, но соединенные любовью. Для того разделяются жилищами, чтобы никакой звук, никакая встреча, никакой праздный разговор не возмущали наслаждающихся покоем безмолвия и священным вниманием ума. Собравши ум, каждый в своем месте, ожидают пришествия Христа, как благого Отца, или как воины в лагере – присутствия императора, или рабы – прихода господина, обещавшего дать им свободу и дары. Все они не заботятся о пище или одежде и подобном, ибо знают, чтовсех сих языцы ищут(Мф. VI:32). Они ищут правды и царствия Божия и все сие, по обещанию Спасителя, прилагается им»[149]. Эти истинные выразители евангельского учения о высшем совершенстве отыскивали самые строгие правила Божественного Писания, давали им самое обширное значение, старались выполнять их со всем усилием воли; для них «достаточно одного легкого намека в Слове Божием, чтобы из него развить целую систему жизни и деятельности; в данном случае выражение апостола:мы юроди Христа ради(1 Кор. IV:10) послужило основою и оправданием подвига юродства»[150]. (Терновский).

Читая сказания вообще о подвижниках иноческого жития рассматриваемого нами времени и, в частности, о Христа ради юродивых, часто встречаем указания на то, что эти ревнители жизни по Богевсецело руководилисьСловом Божиим, старались исполнять закон Господень во всей полноте,осуществить его на делесо всею точностью. О святой Исидоре Палладий Еленопольский говорит: «Сия блаженная была отребием монастыря исамым делом исполняланаписанное в святом Евангелии:иже хощет в вас вящший быти, да будет всем раб и всем слуга(Мф. XX:26; Мк. X:43); также:аще кто мнится мудр быти в вас в вецесем, буй да бывает, яко да премудр будет(1 Кор. III:18)[151]. О блаженном Серапионе там же повествуется, что «под мышкою он всегда носил Евангелие,для испытания ли себя в постоянном послушании слову Божию,или для того,чтобы иметь при себе учение, которое он исполнял самии делом[152]. Святой блаженный Василий, по словам церковной песни,«вся Христова учения делы исполнил»[153].Преподобный Михаил Клопский «Христовы бо возжелев божественные заповеди и делом совершил, преподобие»[154]. Это осуществление слова Божия в жизни иногда прямо указывается в сказаниях о подвижниках[155], иногда же открывается из сопоставления рассказов с соответствующими им текстами Святого Писания. Своим постоянным странствованием преподобный Серапион исполнил слова апостола:не имамы зде пребывающего града, но грядущего взыскуем(Евр. XIII:14). Следуя словам Евангелия:продаждь имение твое и даждь нищим(Мф. XIX:21), святой Серапион, как известно, отдал нищему единственную свою одежду «исиндон», а в другой раз во имя той же заповеди продал даже Евангелие[156]. Преподобный Пафнутийвсем бых вся, да всяко некия спасет(1 Кор. IX:22), и потому, желая обратить на путь спасения разбойников, пил с ними вино, вопреки своему обету[157]. По примеру Спасителя, пришедшего призвать не праведных, а грешных (Лк. V:32; Мф. IX:13), блаженный Серапион, Симеон юродивый, Иоанн Колов, преподобный Виталий и другие спасали блудниц[158]. Преподобный Серапион, Симеон юродивый, монах Лев, Петр мытарь и Павлин Ноланский продали себя в рабство для спасения ближних и тем буквально исполнили заповедь Спасителя:болыии сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя(Пн. XV, 13)[91. Воодушевляемые пламенною верою в непреложность слова Божия, ревнители благочестия глубоко были убеждены, чтоне прейдет всяк глагол Господень(Мк. XIII:31, Лк. XXI:33), и этот глагол действительно не преходил у них. «Многие из них, говорит того времени историк Руфин, если почувствуют нужду в чем-либо необходимом для тела, не к людям прибегают, но, обратясь к Богу и прося от Него как от Отца, получают просимое. Ибо такова в них вера, что может и горы проставлять. Посему некоторые из них молитвами останавливали стремление волн реки, готовой затопить соседние селения, как по суху, переходили по воде, укрощали лютых зверей и совершали многие и бесчисленные чудеса, так что нет сомнения, что их добродетелями стоит мир»[101.

В писаниях одного из первых подвижников, основателя иночества в Скитской пустыне, – в беседах преподобного Макария Египетского (300 – 390) сохранились «драгоценные изображения» тех особенных, высоких состояний, в которых находились души некоторых современных ему скитских подвижников. Преподобный Макарий, говоря вообще о действиях благодати в душе человека, в некоторых своих беседах описывает еще особенные более частные состояния душ облагодатствованных. «Удостоившиеся быть чадами Божиими, – говорит он, – и от Духа Святого родиться свыше, различно водятся Духом Святым. Мы возьмем примеры от наслаждений, встречающихся в мире, и по частям изобразим чрез них действия благодати в душе. Возбуждаемые благодатию, иногда, подобно находящимся на царском пире, радуются и веселятся наслаждением неизреченным. Иногда они, подобно невесте, наслаждающейся с женихом своим, наслаждаются Божественною сладостию. Иногда, как бестелесные Ангелы, они бывают весьма легки и свободны, находясь еще в теле. Иногда, как упившиеся от вина, они веселятся, упоенные Святым Духом, т.е. питием Божественных и духовных тайн. А иногда они плачут и рыдают о роде человеческом, и, моляся за весь род Адама, по любви духовной к человечеству проливают слезы. Иногда Дух Святый исполняет их таким восторгом и любовию, что, если бы можно было, они желали бы принять в свои недра всякого человека, не рассуждая, хорош ли он или худ. А иногда, по смиренномудрию духовному, они так себя унижают, что почитают себя всех хуже и презреннее. Иногда Дух Святый держит их в неизреченной радости. Иногда, как сильный ратник, облекшись в царское всеоружие и вышедши на брань, мужественно сражается с врагами и побеждает их: так и духовный человек их, приняв небесное оружие Духа, выходит против врагов, сражается и повергает их к ногам своим. Иногда душа успокаивается в великой тишине и мире, находясь в духовной радости, неизреченном покое и безопасности. Иногда она научается от благодати знанию и непостижимой премудрости и разумению тех вещей, которых никакой язык пересказать не может»[159]. «Хотя благодать, – говорит святой Макарий в другом месте, – непрестанно сопребывает, укореняется и действует, как закваска, в человеке с юного возраста, и сие сопребывающее в человеке делается чем-то как бы природным и неотделимым, как бы единою с ним сущностию; однако же, как ей угодно, различно видоизменяет она свои действия в человеке к его пользе. И огонь иногда возгорается и бывает сильнее, а иногда слабее и тише; и свет временем сияет и светит сильнее, а временем сокращается и меркнет. Равным образом и сия свеща, т.е. благодать, всегда горящая и светящая, иногда горит ярко, и тогда душа возгорается сильней от упоения любви Божией; но потом издает свет умереннее, хотя и это, остающееся в душе, есть свет только слабейший. Иногда от сего самого света, возгорающегося в сердце, открывается внутреннейший и глубочайший и сокровенный свет, так что человек, весь погрузясь в сладостное созерцание, не владеет более собою истановится буиим – и странным для мирасего, по преизобилию любви и услаждения и по сокровенным тайнам, им созерцаемым; высвободившись на то время, он спешит достигнуть меру совершенства, чтобы быть чистым и свободным от греха»[160].

Четвертый век по Рождестве Христовом представляет собою, как мы уже заметили выше, период самого блестящего расцвета восточного иночества, но вместе с тем как слава об иночестве распространяется по всему тогдашнему миру, возбуждая других к подражанию великим подвижникам, – в то же время приготовляет оскудение духа иночества, потому что она действует на самолюбие более слабых подвижников, в противоположность их иноческому призванию. В различныхПатериках и Сказаниях о жизни и изречениях святых отчеенередко можно встречать известия о тщеславии иноков своими чудесами или победами над страстями. Современный нам истинный выразитель иноческого жития, недавно почивший преосвященный Феофан в своем труде «Древние иноческие уставы» об одном из первых и лучших рассадников восточного иночества – обители Тавеннисиотов, славившейся во всем мире и отовсюду привлекавшей к себе посетителей, – говорит: величественное «здание святости, столь прочно основанное и так крепко сплоченное трудами преподобного Пахомия, казалось, должно бы простоять непоколебимо до конца веков; но немощи человеческие каких не обманывали ожиданий? Блаженный Палладий, святой Кассиан, Иероним и Руфин, 50 лет спустя после преподобного Пахомия, говорят о Тавеннисиотах с полною похвалою и уважением; но тогда замечалось уже, что и чрезмерно умножившееся число братий, делая необходимым умножение средств содержания, начало уже вводить среди их заботы и печали века сего. Эти заботы в связи с нерадением, а отчасти и любочестием некоторых настоятелей, мало-помалу ввели распущенность и в отношении к иноческим порядкам, и в отношении к нравственности вообще, которая (распущенность), возрастая, со временем сделала то, что в Тавеннисиотах нельзя было уже узнать тех славных иноков, какие при преподобном Пахомии и ближайших его преемниках так сияли благодатию Христовою»[161].

Вследствие упадка духа иночества и проникновения в него разного рода нравственных недостатков явилась неотложная нужда оградить добрые начала иночества и, по возможности, ослабить эти недостатки. Одним из существенных к этому средств относится составление разного родаПатериков, Сказаний о подвижничестве святых и блаженных Отцев[162], История Боголюбцеви отдельных житий святых и много разного рода других подобного содержания писаний, где излагались жизнь и подвиги лучших выразителей иночества, указывалась также и отрицательная сторона подвижничества, т.е. разного рода страсти и пороки, вкравшиеся в жизнь иноков с прибавлением, так сказать, и средств, какими нужно врачевать эти нравственные недуги иночествующих. Все эти сборники высокопоучительного содержания, главным образом, предназначались для назидания братии, почему наполнены по преимуществу наставлениями об избежании гордости и самомнения, о терпении, смирении, послушании, нестяжательности и тому подобных добродетелях. Что же касается того сходства, какое нередко видим в повествованиях о жизни подвижников, то естественно, что различные подвижники могли быть поставляемы действительно в одинаковые жизненные обстоятельства, которые «как струны, натянутые до известной степени, всегда издавали и будут издавать одинаковый звук, чья бы рука не прикасалась их». С другой стороны, нельзя отрицать и того, что в подобных случаях сходства иногда было и преднамеренное подражание, так как вполне естественно, что жизнь известного подвижника могла служить предметом подражания для последующего поколения иноков. Часто позднейшие святые отцы нарочито старались подражать и подражали древним святым отцам. «Если слышишь жития святых отец, подражай им, – говорится в одном Патерике»[163]. «Повести же ти да будут к подражанию словеса живущих с тобою братий и благоговеинство их», – говорит Неофиту авва Пиннуфрий[164]. Независимо от подражания, сходство между Патериками, как и вообще в сказаниях о подвижниках, объясняется иногда личным знакомством и личными связями составителей этих повествований, часто литературным подражанием и заимствованием и нередко различными редакциями пересказов об одном и том же событии[165]. Отсюда в повествованиях о подвижниках очень часто находим сходство до буквальности. Так и в Житии Симеона юродивого передается аналогичный случай до буквального сходства по местам с повествованием из жизни преподобного Макария Египетского. В начале иноческих трудов сего великого светильника египетского подвижничества – преподобного Макария оклеветала одна девица, сделавшаяся беременною, как виновника ее греха. Кротко, без ропота перенес святой Макарий бесчестие и удары, которым подвергли его жители селения, из которого была девица. Он принял даже на себя обязанность доставлять пропитание девице и для сего изнурял себя усиленными трудами. Но Промысл чудесным образом обнаружил невинность святого подвижника. Когда наступило время родить несчастной, она подверглась страшным мучениям и не могла разрешиться от бремени, пока пред всеми не объявила невинности Макария и не назвала действительного виновника ее греха. Мучимые раскаянием за оскорбление, без вины нанесенное отшельнику, жители селения собрались к нему просить прощения. Услышав это, преподобный Макарий скрылся в дальнейшую пустыню – Скитскую[166]. Совершенно такой же случай и при такой же обстановке и с таким же заключительным исходом, с некоторыми лишь видоизменениями в подробностях, передается и в житии Симеона юродивого[167]. Еще дальше идет эта подражательность в повествованиях о жизни преподобного Серапиона и Виссариона чудотворца. Что передается, например, в ««Лавсаике»» епископа Палладия о Серапионе, то самое говорится по местам до буквальности в Прологе и Четьи-Минеях о Виссарионе; притом – что передается у известного составителя жития об одном из этих подвижников, то это самое у этого же составителя уже не повторяется о другом из них: так что жития сих подвижников смешиваются[168]. Житие блаженного Андрея заключает в себе подражательный элемент. Андрей юродивый, приняв на себя подвиг юродства, видит во сне то же самое, что видел и Моисей Мурин, соблазняемый от блудного помысла, т.е. борьбу полков демонских и ангельских из-за рода человеческого и в особенности из-за подвижников и праведников[169]. Рассказ из жития святого Андрея о гробокопателе, которого остановила в могиле обокраденная им умершая девица, совершенно сходен с такими же рассказами из Лавсаика и Пролога[91. В Житии Андрея юродивого есть рассказ о том, как сонмище бесов напало на него и страхом хотело отклонить от начатого им подвига, и как святой Иоанн Богослов, призванный в помощь блаженным Андреем, дал железным ужием каждому из демонов по 100 ударов[101. Подобным же образом бесы нападали на святой Нифонта и тоже были наказаны, но гораздо строже: сам святой Нифонт дал каждому из демонов по 1000 ударов[111.

Что так рано явились в христианстве подвижники этого рода и именно в колыбели первоначального иночества, в Египте, об этом свидетельствует святой Ефрем Сирин, незадолго до своей смерти (373 г.)[170]посетивший пустыни Египта в 371 году и описавший жизнь Христа ради юродивой Исидоры, подвизавшейся в то время в Тавенском женском монастыре Мен или Мин, основанном сестрою преподобного Пахомия, где находились до 400 инокинь. Великою подвижницею была здесь, по словам преподобного Ефрема, святая Исидора, называвшаяся по-коптски Варанкис. Эта святая девственница, Христа ради представлявшаяся юродивою и бесноватою, избрала сей род подвижничества по своему редкому смирению и самоуничижению. Ее так презирали другие инокини, что даже не ели с ней вместе и обращались с нею, как действительно с безумною. Служа в поварне, она исполняла всякое послушание для всех сестер, как покорная раба, готовая на всякую службу. Сия блаженная была отребием монастыря и самым делом исполнила слова Писания:аще кто мнится мудр быти в вас, в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет(1 Кор. 111:18). Вместо того, чтобы носить куколь[171]и башмаки, она набрасывала на голову какую-нибудь тряпку и ходила босая. Из четырех сот монахинь ни одна не видела никогда, чтобы она ела. Во все время жизни своей не сидела за трапезой: она питалась крошками, собираемыми со стола и остатками в сосудах, которые мыла. От многих из сестер была «уничижаема, поношаема и озлобляема». Исидора переносила все это терпеливо «с молчанием». Никто не слыхал от нее ни ответа грубого, ни ропота: чем жесточе бранили и унижали ее, тем более она была весела. Так упражнялась она «в мудром безумии Креста Господня!» Только одному Богу была известна скрывавшаяся в ней добродетель и Он, благий Судия, любящий возносить смиренных даже и в этой жизни, благоволил обнаружить достоинства Христа ради юродивой Исидоры. Святость сей подвижницы была открыта «знаменитому подвигами» отшельнику Питириму, ученику Пахомия Великого. Когда Питирим пребывал на уединении в Порфиритской пустыне, его однажды объяли помыслы тщеславия. «Что ты превозносишься своими подвигами, – сказал ему представший ангел. – Хочешь ли видеть женщину более тебя благочестивую? Пойди в монастырь жен Тавенисиотских и найдешь там женщину в повязке, она лучше тебя, ибо подвизается среди многолюдства, служит всем, и, хотя все ее осмеивают, она сердцем никогда не отступала от Бога. А ты, сидя здесь, блуждаешь мыслию по городам». Питирим из Порфирита пошел в Тавенский монастырь и пожелал видеть всех инокинь. Собрались все – не пришла одна Исидора. Питирим просил привести всех и когда ему отвечали: «Мы все здесь, кромеюродивой,которая на поварне», – старец велел привести и ее. Насильно привели Исидору, так как она не хотела идти[172]. Увидев ее, Питирим пал к ее ногам и сказал: «Благослови меня, матерь моя»[173]. Она, упав ему в ноги, просила его благословения. Все изумились, увидя это. «Авва, не срами себя, – она юродивая», – сказали инокини. «Вы юродивые, – отвечал старец, – она лучше вас и меня, она матерь наша, и я молюсь, чтобы оказаться равным ей в день суда». Услышав это, инокини с плачем припали к ногам ее, признаваясь в различных ей оскорблениях: одна говорила: я смеялась над нею, другая: я издевалась над ее смиренным видом; иная говорила: я часто выливала на нее помои или била ее кулаками и часто сыпала ей в нос горчицу; словом, все признавались в каких-нибудь нанесенных ей оскорблениях. Приняв их раскаяние, Питирим помолился о них вместе с Исидорою и удалился из обители. Чрез несколько дней, по уходе его, блаженная Исидора, не терпя славы, чести, услуг, которые стали оказывать ей, и тяготясь их извинениями, тайно удалилась из монастыря. Куда ушла она, где скрылась, и где скончалась – никто не знал; так подвизалась доблестная, смиренномудрая и блаженная сия девственница! «Вот юродство по Богу и возненавидение славы, – заключает очевидец сего великого подвига, святой Ефрем Сирин. – Ибо, отвергнув славу человеческую, удалилась она, возжелав паче, чтобы прославляем был Бог, прославляющий любящих Его»[174].

По иконописному подлиннику преподобная Исидора «подобием: лицо бледно от лощения, ризы преподобническия, черные, на главе плат простой черноватый с белию, в Минеи простым платом сквернавым покрываше главу свою»[175]. Память ее празднуется Церковию 10 мая.

Несколько позже, так определяет подвиг юродства Евагрий в первой книге (гл. 21) своей «Истории»[176]. Историк, перечислив так называемое «сверх законные подвиги»[177]иноков Палестины, Месопотамии и Сирии, прибавляет: «Скажу и еще об одном роде жизни, который превосходнее всех» (других видов подвижничества). Между подвижниками, хотя и весьма немного, но есть и такие, которые чрез добродетель достигнув бесстрастия, возвращаются в мир и, среди шума притворяясь помешанными, таким образом попирают тщеславие, – по словам мудрого Платона, последнюю обыкновенно снимаемую с души одежду. Любомудрие научило их есть без чувства и в харчевнях, и в мелочных лавках, не стыдясь ни места, ни лица, вообще ничего. Нередко посещают они бани и там бывают и моются большею частью с женщинами, покорив страсти так, что имеют полную власть над своею природою, и не склоняются на ее требования ни взглядом, ни прикосновением, ни даже объятиями девы. С мужчинами они – мужчины, с женщинами – женщины и хотят иметь не одну, а обе природы. Кратко сказать: в доблестной и богоносной их жизни добродетель противодействует законам природы и предписывает ей собственные законы, чтобы, то есть, она не принимала ничего необходимого до сытости. Закон повелевает им алкать и жаждать, а тело покрывать столько, сколько требует необходимость. Житие их на самых точных весах извешивается так, что, по мере восхождения их в противоположную сторону, тяготение становится неощутимым, хотя оно бывает весьма различно; ибо как в них смешаны противоположности, то благодать Божия, соединившая не смесимое, предметы соединения снова разделяет так, что и жизнь и смерть, противоположности по природе и действиям, обитают в них совместно. Отсюда, если действует в них страсть, – им надобно быть мертвыми, и в гробах, а когда пробуждается молитва к Богу, они должны проявлять крепость тела и бодрость сил, хотя бы уже вышли из возраста. Обе жизни их сплетены между собою так, что пусть они вовсе оставили плоть, все продолжают жить и сообщаются с живущими, прилагая к телам пластыри, перенося к Богу глас молящихся, и подобно как в прежней жизни, совершая прочее, что не требует вещей необходимых и не ограничено местом, – все продолжают слушать других и со всеми беседовать. Бывают еще у них частые и неутомимые коленопреклонения и многотрудные стояния, тогда как их возраст и произвольная слабость оживотворяются к этому одним желанием. Это какие-то борцы и бескровные бойцы, вместо открытых и роскошных обедов содержащие пост, и вместо сытных блюд не вкушающие, сколько это возможно, ничего. А когда приходит к ним странник, хотя бы рано поутру, – они принимают его с таким радушием и благожеланием, что выдумывают другой род поста – едят нехотя. Удивительное дело! как много нужно им для достаточного питания себя и сколь малым они довольствуются! Враги своих хотений и своей природы, они служат хотениям ближних, чтобы всеми средствами изгонять удовольствия плоти, и чтобы правительницею была душа, всегда избирающая и сохраняющая наилучшее и богоугоднейшее. Блаженны они, следуя и здесь такому же роду жизни; но еще блаженнее, когда переселяются отсюда в жизнь другую, которой непрестанно жаждут и это вожделенное стремятся поскорее увидеть»[178].