Отсюда находим, что закон привзошел не без того, чтобы его нарушали. Тогда в исполнителях необходимо допускается сила сопротивления законнической корректности, если все усердие их разрешается одной клятвой (Гал. 3:10). Только эта сила приобретает теперь определенную форму законопреступности. Ясно, что это – бывший ранее грех, которого закон не вызывает, а уже предполагает. И фактически «и до закона грех был в мире» (Рим. 5:13). Не менее бесспорно, что он и не от закона (Рим. 7:7), ибо последний лишь освещает его по морально-юридической преступности и здесь служит средством познания греха, как именно греха (Рим. 3:20). Тут все темные пожелания и смутные влечения плотяности получают особую энергичность и становятся ясными по своей греховности. Ранее они были в скрытом, апатичном, как бы мертвенном состоянии, а теперь оживают (Рим. 7:8–9) в виде активной противозаконнической борьбы и вполне постигаются с этой стороны, в силу чего и Апостол говорит о себе:похоти не ведах, аще не бы закон глаголал: не похощеши(Рим. 7:7). Бывший прежде закона невменяемым юридически (Рим. 5:13), как унаследованное свойство падшей природы человеческой, – грех дальше делается ужепопремногугрешен. (Рим. 7:13). В этом смысле закон бывает «силою греха» (1Кор. 15:56), ибо, раздражая проданных ему рабов (Рим. 7:14), он своим пришествием умножает прегрешения (Рим. 5:20) в качестве актов антиномистических, влекущих за собою проклятие или осуждение смерти.