I

Вера есть двигатель творчества; знание есть созерцание сотворенного, замедленная, застывшая вера — сомнение.

Вторая формула и есть фигура духа современной нам Западной Европы. И сколько бы ни писалось книг, сколько бы ни мучилось голов, они не вырвутся из этих живых (потому что истинных) слов: творчество есть вера, а знание — сомнение, медленная вера, точка творчества, нуль жизни.

Знание это отбросы творчества, то, что переварено в человеческой сокровенности и выкинуто вон. Знание — то, что я сделал и перестал любить, потому что кончил, завершил; вера–творчество есть то, что люблю я, люблю потому, что не имею и не знаю, что не прошло через меня и не стало прошлым. Творчество есть всегда любовь к будущему, небывшему и невозможному. Великий покой, четкая, суровая, жесткая оформленность должны быть в душе творящего: он противопоставляет себя хаосу, —т. е. будущему, не существующему, —и делает из него настоящее — твердые комки вещей — мир. Душа художника должна быть тверже и упорней всех вещей в мире. Искусство есть, может быть, время — и больше ничего; оно есть трансформация хаоса, его ограничение, делание пространства из времени, ибо только ограниченное — форма — доступно желудку сознания. Хаос есть зимнее холодное поле, а художник — теплота, от которой тает снег и растет трава. Когда хаос — синяя птица — пойман и посажен в клетку, он становится миром, т. е. прошлым, пройденным, перестраданным, и отношение к миру у человека может быть только одно — познание его. Но — никогда не оглядывайся назад: остановишься. Творчество же есть крылья и движение к тому, чего нет, что невозможно, неведомо, неимоверно, но что будет, должно быть неотвратимо. Может быть, творчество есть чудовищное сомнение в спасении, в цели, в остановке и страстные поиски окончательной гибели. Судьба — аккомпанемент искусства, никогда не заглушаемый никакими взрывами и пожарами духа, потому что судьба творчества есть свобода его. То, что будет, есть время, то, что было, есть пространство. Иначе: пространство есть прошлое замерзшее время; время — нерожденное пространство, хаос, не превращенный жаркой и верующей душой художника в комки вещей.

Только человек–художник стоит посреди — на зыбкой волнующейся грани времени и пространства и неутомимо, бессменно строит из жидкой пламенной лавы времени твердые холодные камни — пространство.

Сейчас по Западной Европе курсирует ослепительная книга Освальда Шпенглера о закате Европы, о падении к смерти европейской культуры. Шпенглера там обожают и клянут, но и кто клянет, тайно любит его. Я где–то читал, что искусство есть мать любви, а Шпенглер — источник мощного искусства мысли. Шпенглер — универсальный мыслитель Европы, он свободно и радостно, не запинаясь и не сомневаясь, играет на современной чудовищно сложной клавиатуре культуры. Математика и религия, музыка и политика, история и инженерное искусство — все под его пальцами поет и служит его единой любимой идее — близкой катастрофе Европы. Шпенглер — музыкант слова, он сравним только с Ницше по какой–то фиолетовой глубине и гибельности стиля, по скорбному напеву слов. Есть органическое соединение слов — тогда все слова живые, как цветы, и им нельзя не верить; есть механическая сцепка слов — тогда они есть ложь и песок. У Шпенглера — органика, а не механика слов; его философия — песня, а не рассчитанная техника логики. И Шпенглер — опасный человек. Он настолько артист слова, что может какую угодно чепуху написать, но так написать, так торжествующе–уверенно, ослепляюще написать, что ему поверят все, а он засмеется после надо всеми. Но пусть не надеется, не всех одинаково очаровывает красота — есть вещи поважнее и попрекраснее красоты.

Книга Шпенглера — до конца честная книга, книга мужественного человека, полюбившего свою гибель, не верящего и не нуждающегося ни в каком спасении.

Гибель, катастрофа Европы — вот главный напев его книги. Культура становится цивилизацией, а цивилизация есть смерть культуры, —тихо и убедительно говорит Шпенглер.

Культура, —вообще культура, а не только западноевропейская, —это когда человек, нация, раса делает в себе свою душу посредством внешнего мира.

Цивилизация — это когда уже душа сделана, закончена и энергия такой завершенной души обращается на внешний мир для изменения его на потребу себе.

Культура — когда мир делает душу. Цивилизация — когда насыщенная, полная, мощная душа переделывает мир. При цивилизации человек или раса, —т. е. ломоть человечества, —хочет весь мир сделать своей сокровенной душой, а при культуре человек хочет вырвать из мира только кусок его, что ему мило и необходимо, —душу.

Культура — это искусство, а цивилизация — техника, гидрофикация. Это не мысли Шпенглера, а мои, но, чтобы сделать анализ и прогноз современной культуры Западной Европы, которой Шпенглер есть совершеннейшее произведение, я должен начать именно так, как начал.

Сделать это можно только в целом цикле очерков — так и будет сделано, ибо вопрос огромен, запутан, мрачен, а разрубать его не остроумно и не для всех будет это понятно, —следовательно, надо по единой нити его весь распутать.

В Шпенглере — океан мысли, и каждую мало понять, но надо всосать в себя, перевести в эмоцию и перестрадать, выжить ее из себя. Кто же Шпенглер — пророк или только художник, вакханка сознания? Дело, конечно, не в Шпенглере, но Шпенглер — сконцентрированное выражение западноевропейской культуры, вот почему он так интересен. Ведь если европейский пролетариат скоро не выступит, то и в России социализм не наступит. Это будет освещено и оживлено в следующем очерке.

Шпенглер не верит в контакт, в преемственность или даже отдаленную родственность отдельных культур. Каждая культура одинока; рождается, расцветает и погасает в цивилизации, без следа, без эха в истории и вечности. Вот его волнующие слова об этом:

«Нет бессмертных творений. Последний орган и последняя скрипка будут когда–нибудь расщеплены; чарующий мир наших сонат и наших трио, всего только несколько лет тому назад нами, но и только для нас рожденный, замолкнет и исчезнет. Высочайшие достижения бетховенской мелодики и гармонии покажутся будущим культурам идиотическим карканьем странных инструментов. Скорее, чем успеют истлеть полотна Рембрандта и Тициана, переведутся те последние души, для которых эти полотна будут чем–то большим, чем цветными лоскутами.

Кто понимает сейчас греческую лирику? Кто знает, кто чувствует, что она значила для людей античного мира?»

Есть ли цивилизация смерть культуры, души, окостенение и превращение в ничтожество рас — носительниц и авторов культур? Или — нет, или — наоборот, или истинное решение вопроса осталось неизвестным Шпенглеру? Одинока ли и обречена ли на смерть без памяти в грядущем всякая культура и возможна ли социальная революция на Западе — или там классы срослись уже органически, уже пережили эпоху механической смеси классов, когда только и возможна, и необходима классовая борьба и классовая победа? Об этом — скоро будет написано.

II История и природа

Отношение истории к природе то же, что отношение времени к пространству. История вовсе не есть только внутричеловеческое понятие: если бы это было так, то мир был бы грудой независимых друг от друга вещей, а не живым, цветущим организмом процессов, каким мы его знаем.

Природа есть тень истории, ее отбросы, экскременты — то, что было когда–то живым и движущимся, т. е. временем, полетом, будущим, и то, что стало теперь прошлым, пространством, материей, формой, одиноким забытым камнем на покинутой дороге.

Нам надо переоценить историю и природу: историю одну сделать вещью достойной познания, и оставить природу в стороне, позади, как хлам, как время, съеденное историей и превращенное ею в пространство, —в мрачное тюремное ущелье, тихий и просторный белый каземат. Человечество в природе–пространстве — это голодный в зимнем поле: ему нужны не ветер и воля одному умирать, а хлеб и уют натопленной хаты. Человечество в истории — это всежаждущее существо, это беззаконная душа со всемогущими, неустанными, пламенными крыльями. Закон, точная форма, гармоническая зависимость процессов, симметрия — это же только следы улетающей свободы, ее отбросы, окаменелые экскременты. И природа — есть закон, путь, оставленный историей, дорога, по которой когда–то прошла пламенная, танцующая душа человечества. Природа — бывшая история, идол прошлого. История — будущая природа, тропа в неведомое. Ибо неведомое есть неимоверное разноцветное множество неродившихся вселенных, которое не охватывает раскосый взор человечества, —и только поэтому возможна и действительно есть свобода: есть всемогущество в творчестве, есть бесконечность в выборе форм творчества.

Итак, история, а не природа — как было, как есть теперь — должна стать страстью нашей мысли, ибо история есть взор вдаль, несвершившаяся судьба, история есть время, а время — неосуществленное пространство, т. е. будущее. Природа же есть прошлое, оформленное, застывшее в виде пространства время. И мы бы не должны знать природы, одну историю мы бы должны постигать, потому что история и есть наша судьба, а судьба — показатель нашей мощи, вестник цели и конца или начало иной бесконечности.

История для нас есть уменьшающееся время, выковка своей судьбы. Природа — законченное время, законченное потому, что оно остановилось, а остановившееся время есть пространство, т. е. сокровенность природы, мертвое лицо, в котором нет жизни и нет поэтому загадки. Каменный сфинкс страшен отсутствием загадки[7]. Но человечество живет не в пространстве–природе и не в истории–времени — будущем, а в той точке меж ними, на которой время трансформируется в пространство, из истории делается природа. Человеческой сокровенности одинаково чужды, в конце концов, и время, и пространство, и оно живет в звене между ними, в третьей форме, и только пропускает через себя пламенную ревущую лаву — время, и косит глаза назад, где громоздится этот хаос огня, вращается смерчем и вихрем — и падает, обессиливается, —из свободы и всемогущества делается немощью и ограниченностью — пространством, природой, сознанием.

Этим мыслям можно бы найти эквивалент в новейшей науке, но я ограничен местом.

Дальше от природы — в стихию свободы, в поэму пламени, в страну склоняющихся пред человеком невозможностей — в историю. Историю нельзя познать, предопределить: предопределенное несвободно, и погасает желание его достигнуть. Сейчас историю точно предопределяют, и этим облегчается путь человечества. Но это — совсем не история. Это сдвиги, обвалы, сбросы еще неостывшей, неуравновесившейся, недавно рожденной временем природы[8]. То, что мы принимаем за историю, не есть она — это только охлаждающаяся, оформляющаяся природа, сумма ее последних, добавочных, нивелирующих процессов. Еще и еще раз нам надо отдаться критике всех прочно сидящих богов в науке и в представлениях будничной жизни человечества. Критика же есть реконструкция рукою человека мира, построенного до него, и насколько оригинальнее, новее этот родившийся человек, настолько мир ему менее соответствует, настолько основательнее будет его реконструкция — перестройка мира этим человеком, этой расой… И в конечном счете цель прогресса человечества — сбросить железную диктатуру действительности, побратать закон с чудом — свободой.

У Шпенглера есть прекрасные слова: история есть мир цветущий в образе. Да, потому что образ есть движение, изменчивость. А изменчивость есть чудо и свобода, что присуще только жизни и истории. Природа же — образ окаменевший, и потому она не образ, а безобразие: образ не может быть стоячим, он — игра и движение.

И вот мы подошли к основному, глубочайшему вопросу: каково будет содержание культуры нового человечества, зачатого пролетариатом, и есть ли начала этой культуры уже сейчас, в действительности. В следующем, последнем очерке о пролетариате и цивилизации это будет выяснено до конца, и мы предугадаем, уже предугадали, какая песнь вырвется из груди того человечества, ставшего организмом, вместо механизма, строящего себе прочную обитель на периферии земного шара и запустившего руки и мысли глубоко в землю, в ее теплые тайные недра и к танцующим непойманным звездам.

Из мертвеющей, пропахшей трупами России вырастает новая, венчающая человечество и кончающая его цивилизация — штурм вселенной, вместо прежнего штурма человека человеком — симфония сознания.

<Июль–август 1922 г.>