Когда Христова церковь, как невеста

Пред свадьбой, убиралась в лепоту,

И риз неопалимых, что асбеста

Надежнее в день судный, чистоту

Стал каждый ткать, дабы во славе многой

Грядущему последовать Христу:

Обычай верных был — лептой убогой

Ему святить любовь земную в дар,

В супружестве искусом воли строгой

Порабощать плотских прельщений жар —

И, девство соблюдя на брачном ложе,

Таить в миру мирских плененье чар.

И вера та ж, и рвенье было то же

У юных двух; содружеством отцов

Помолвлены сызмлада, — «Вечный Боже, —

Молились оба, — ангельских венцов

Нам порознь не подъять; покрой же вместе

Двоих одною схимой чернецов».

И рассудилось вкупе им, невесте

И жениху, сходить в недальний скит

И тайный дать обет в священном месте.

В путь вышли рано. Белый зной томит.

Меж: кипарисов, в ложе саркофага,

Окован гулким камнем, ключ гремит.

На мраморе печать Господня стяга

Среди крылатых гениев и лоз;

В янтарных отсветах дробится влага.

Над ней лик Девы и венок из роз.

Две горлицы по краю водоема

Плескаются. Поодаль стадо коз.

Как золотая сеть — над всем истома.

На две тропы тропа разделена,

Приведшая паломников из дома.

Молитвою немой поглощена

Мария. Феофил возноситAve[1].

Испить от светлых струй встает она.

Не сон ли сердца видят очи въяве?

Вспорхнули птицы... падают цветы:

Пред ним она — в живой и новой славе.

Не Ты ль убранством неясной красоты

Одела, Дева-Мать, его подругу?

Своим венком ее венчала Ты!

И юноше, как брату и супругу,

Она кладет на кудри свой убор...

Глубоко в очи глянули друг другу,

И новое прочел во взоре взор...

Склоняются, потупясь, на колена,

Но в сердце новый слышат приговор.

Псалмы лепечут... Прелестию плена

Греховного их мысль обольщена;

И тают словеса, как в море пена,

А помыслы, как темная волна,

Стремятся вдаль, мятежась и тоскуя,

И грудь унылой смутой стеснена.

Уж обменить не смеют поцелуя,

Пречистой робко розы отдают

И согласуют робко «Аллилуя».

И молча в путь, без отдыха, идут

Крутой тропой: зовет их скит нагорный,

Спасаемых спасительный приют.

Где над ущельем дуб нагнулся черный,

У врат пещеры старец предстоит

Немой чете, суду его покорной.

Им укрепиться пищею велит;

Пшеном и медом потчует янтарным

И влагой родникового поит.

Когда ж молитвословьем благодарным

Скончали гости трапезу, медвян

Стал солнца низкий свет, и златозарным

Иконостасом, нежно осиян,

Простерся белый скит над синим долом;

И речь повел, кто был им свыше дан

В предстатели пред Божиим престолом,

Дабы, за них прияв ответ, елей

Пролить в их грудь, смятенную расколом.

«О чада! — говорил он. — Что милей

Отцу Любви, чем двух сердец слиянье?

Что пламени двусветлого светлей?

Пречистая Сама им одеянье

Соткет — единый свадебный виссон.

Единым будет их в раю сиянье.

Мужайтеся! Мимоидет, как сон,

Земная радость, и земная мука,

И неизбежная страда времен.

Зане, о дети, здесь любовь — разлука,

А там — союз; и за небесный плод

Болезненность земных родов — порука.

Идущих на закат иль на восход,

Не то же ль солнце вас догонит вскоре —

Иль поздно встретит, встав на небосвод?

Смесится ль кровь, замкнется ли в затворе

От милой плоти алчущая плоть —

Ах, суд один в двуликом приговоре!

Хотите ль смерти жало побороть —

Гасите жала огненные тела!

С крылатых плеч, как ветхая милоть,

Темница разделенья у предела,

Запретного очам, должна упасть:

Блажен, кого Христова плоть одела.

Но тот приемлет смерть, кто принял страсть;

Отяготела над его лучами

Сырой земли, родительницы, власть.

Разлучница таится за плечами

Супругов, обручившихся земле,

И сторожит их страстными ночами,

И похищает одного во мгле.

Кто в тленье сеет, в тленьи тот и в смраде

Прозябнуть должен. Мир лежит во зле.

Духовному в духовном вертограде

Зачатие от Слова суждено;

Но перстный да не мыслит о награде.

Не оживет, коль не умрет, зерно.

Земли лобзайте лоно! Ей вы милы,

Единого из вас возьмет оно.

Иль в смертный час, избегших льстивой силы,

Впервые сочетает, и вполне, —

Разлуку предваривших до могилы.

Свободны вы. В сердечной глубине

Ваш темный жребий. В эту ночь вигилью

Со мной творите. Весть придет во сне».

И, с головой покрыв эпитрахилью

Трепещущих, наставник возгласил:

«Ты, кто слиял Израиля с Рахилью,

Дай смертным помощь благодатных сил,

Небесный Отче! Жертвенною кровью

Свой вертоград, Христе, Ты оросил:

Любовь их укрепи Твоей любовью

И жертве правой, Агнец, научи!

Склонись, о Дух Святый, ко славословью

Сердец горящих, и Твои лучи

Да озарят путь верный ко спасенью

Стоящим у распутья в сей ночи.

Ты любящим, объятым смертной сенью,

Сам, Господи, благовестил обет:

Все приобщимся в теле воскресенью».

Заутра, чуть скользнул в апсиду свет,

Коленопреклоненных разбудила

Речь старца: «Дайте, чада, свой ответ».

Еще дремота нудит Феофила

Прильнуть челом ко льду старинных плит;

Но за руку Мария выводила

Его из тесной церкви. День пролит

С лазури в атриум; и розовеет,

В углу, колонны серый монолит.

Благоуханной свежестию веет

Нагорный воздух. Стая голубей,

Как снег в заре, по архитраву рдеет.

Слиян с их воркованьем блеск зыбей,

Лепечущих в ограде водоема,

У ног Владычицы Семи Скорбей.

Там, на пустом дворе Господня дома,

Склонилася Мария на траву,

Как бы веленьем некиим влекома;

И, к росной зелени прижав главу,

Сырую землю так лобзала нежно,

Как будто мать узрела наяву.

За нею спутник, помолясь прилежно,

На луг поник и персть облобызал,

И встали вместе, глядя безмятежно

На старца взором светлым. И сказал

Монаху Феофил: «Дорогу, авва,

Всевышний нам согласно указал.

Его да будет слава и держава!

Приемлем на земле Его закон

И не умалим матернего права.

Я на молитве задремал, и сон

Мне снился дивный! Будто, голубые

Покинув воды, в зе́ркальный затон

Заплыли мы в ладье. Струи живые —

Бездонная прозрачность. Из челна

Цветы берем прибрежные. Мария —

Вдруг уронила розу. Глубина

Ее не отдает. И дале, дале

Тонула роза: нет затону дна.

Тонула — и росла в живом кристалле,

И светит солнцем алым из глубин.

Мария сходит, в белом покрывале,

В текучий блеск — достать небесный крин,

Как некий дух по лестнице эфирной, —

Всё дале, дале... Я в челне — один.

Глубоко подо мной, во мгле сафирной,

Как пурпур — солнце несказанных недр;

А сверху слышу пенье братьи клирной:

Прям на горе, стреми, ливанский кедр,

В лазурь широколиственные сени,

А корни — в ночь; и будь, как Матерь, щедр!

И голос, авва, твой: „Когда колени

Склонит Мария наземь, припади

К земле ты сам и смело на ступени,

Ведущие в чертог ее, сойди!

С ней браком сочетайся и могилой —

И солнце обретешь в ее груди“».

Тогда Мария молвила: «Всё милый

Тебе и за меня сказал. Аминь!

Наутро сонный облак быстрой силой

Мой дух объял. Струился воздух, синь, —

И вод хрусталь синел. Девичьи руки

Ко мне тянулись. „Скинь же, — слышу, — скинь

Венок из роз, — возьми нарцисс разлуки —

Дай розы нам...“ — Роняла я с венка

За розой розу — усладить их муки.

Всё раздала... И, как свирель, звонка,

Мольба ребенка, мнится, — долетела:

„Дай мне со дна ту розу“... Глубока

Была вода. Но я ступить посмела

В эфир текучий; и по сонму вод

Всё дале, дале я — не шла, летела

За дивной розой. А она растет,

Живое солнце влажных недр. И мнится —

Спешить должна я: милый в лодке ждет.

Но рдяный свет алеет и дробится

В прозрачной влаге, и моя стопа

Невольно к очагу его стремится.

Что было после — как мне знать? Слепа,

Я обмерла у темного порога

Пречистой Розы. Кончилась тропа,

До двери доструилася чертога.

Лежала я на целинах земли,

Где Роза недоступная — у Бога.

Меня позвал ты... Отче, не могли

Мы вознестись к небесному воскрылью:

В союзе тел нам смерть приять вели».

Вновь старец их одел эпитрахилью

И, разрешив грехи, благовестил

Готовиться к блаженному усилью

Бессмертной Вечери; сам причастил

Святых Даров и, бремя сняв печалей,

С благословеньем светлых отпустил.

Вина, веселий и своеначалий

И навиих гостин пришла пора —

Дни майской розы, праздники Розалий.

Несут невеста и жених с утра

На кладбище цветочные корзины;

Погасло солнце — хоровод, игра,

Семейный пир в венках. Уж в домовины

Живые шлют гостей. Приспел конец

Веснянкам. У невесты вечерины:

Идти заутра деве под венец.

Венцами две хмельных лозы согнуты

И белой повиты волной овец —

И в храме на чела легли. Задуты

Светильники; лишь в свадебный покой

Дан факел. Двери за четой примкнуты.

Какая мощь пахучая, какой

Избыток роз в опочивальне душной!

Желаний новых негой и тоской

Они болеют. Тению воздушной

Меж ними та, что накликал монах;

Но всё равно душе, всему послушной.

Им кажется, что в дальних, ранних снах

Себя Мариею и Феофилом

Они встречали. В пурпурных волнах

Ведется ныне челн чужим кормилом.

Скупая грудь рассеклась и приют

Неведомым открыла, многим силам.

Друг друга знают, и не узнают;

Но тем жадней друг друга вожделеют, —

Как будто в них из брачной чаши пьют

Мирьяды разлученных душ... Хмелеют

Забвением и, вспоминая вновь

Любимый лик иль имя, веселеют

Разгадкой нежной. Но глухая кровь,

Как вал пучин, покроет их и смоет

С души безумной кроткую любовь,

И вдаль умчит, и на зыбях покоит,

Безликих, слитых с пеною морей;

То разлучит в две силы, то удвоит,

Смесив в одну; то в яростных зверей

Их обратит, и гнев вдохнет в их голод, —

А запах роз всё гуще, всё острей...

Так два венца ковал, свергаясь, молот.

Мария спит. Встал с ложа Феофил

И вышел в предрассветный, росный холод.

Кто мужеский состав в нем укрепил?

Впервые тело — плоть, и остов — кости,

А жилы — жизнь и радость новых сил.

Босой, идет, пути не видя. Гости

Скользят окрест в подземные дома...

И сам озрелся на родном погосте.

Как вырез — чащи кипарисной тьма

По золоту. Рассыпалась уныло

На мрамор ели темной бахрома.

Грудь замерла, и развернула крыла

Душа, о тех возжегшися мольбой,

За кем чертог свой Мать-Земля закрыла.

Пред ним — Мария, в дымке голубой,

И молвит, в белую одета столу:

«Все розы разроняла я с тобой,

О Феофил! пусти за розой долу».

И сходит в голубеющий кристалл,

Разверзшийся по тайному глаголу.

Прозрачным взору сад могильный стал,

И просквозила персть — пучиной света

Зыбучего. На дне рубин блистал.

Святая Роза Нового Завета —

Как Пасха красная ночных глубин,

Как светоч свадебный Господня лета!

Но меч златой восставший исполин

Меж ним и бездной розы простирает —

И Феофил в златом челне один...

Опомнился... Гробницы спят. Играет

На небе солнце... Сладостной тоской

И вещей болью сердце замирает.

Спешит из царства мертвых в мир людской:

Еще ли нежит мглою благовонной

Дрему любимой свадебный покой?

Еще ль... Напев он слышит похоронный,

Плач и смятенье в доме... Умерла...

Вы, розы, выпили дыханье сонной!

Свершилось. Громким голосом «Хвала

Владыке в вышних» — он воспел и с гимном

Из дома вышел, вышел из села.

Посхимился в скиту гостеприимном

Брат Феофил. Потом в пещерах скал

Уединенным затаился скимном.

Но и под спудом пламенник сверкал

Подвижнической славой. Некий инок

Отшельника сурового взыскал,

Что с князем мира долгий поединок

Вел в дебрях горных. В оную пору

Справлялись дни веселий и поминок,

Розалии весенние, в миру.

И пришлецу помог пустынножитель,

И дал ночлег близ кельи ввечеру.

Проснулся ночью темной посетитель,

Прислушался — мечта ль пленяет слух?

Канон созвучный огласил обитель.

Раздельно внемлет инок пенью двух.

Кто с мужеским глас женский согласует?

Жена ль в пещере — иль певучий дух?

Он знаменьем Христовым знаменует

Себя и мрак окрест. Чу, снова стих

Молитвенный два голоса связует...

И с отзвуком таинственным затих...

Но слышатся из недр глубокой кельи

Шаги, и речь, и тихий плач двоих...

Охвачен ужасом, в ночном ущельи

Тропу скользящим посохом чернец

Нащупать хочет. А за ним, в весельи

Ликующим, как благостный гонец,

Из каменного склепа гимн пасхальный

Доносится... Нисходит с круч беглец,

Сомнением смятенный, как опальный

Святынь изгнанник. Скорбь его томит,

Мятежный гнев и страх первоначальный.

Взыграло солнце. Жаркое, стремит

Свой путь к притину... В ложе саркофага,

Меж древних кипарисов, ключ гремит.

На гробе Агнец держит древко стяга

Среди крылатых гениев и лоз;

В янтарных отсветах дробится влага;

Над ней лик Девы и венок из роз.

Как золотая сеть над всем истома.

Молитвенно склоненный, даром слез

Утешен путник. К чаше водоема

Две горлицы слетелись... И долит

Усталого полуденная дрема.

Эфир безбрежно-голубой пролит

Пред сонными очами. Голос струнный

Ему воззреть и весть приять велит.

Два лика спящий видит. Схимник в юной

Красе — как солнце. Подле — лик жены

Из-под фаты мерцает славой лунной.

Пожаром роз они окружены,

И крест меж; них горит лучами злата;

И в якорь их стопы водружены —

Из серебра, и меди, и агата.

И крестный корень — якорь; ствол же — меч;

Их разделяет лезвие булата.

И слышит спящий их двойную речь:

«Нас сочетавший нас и разлучает,

Пока на дно не может якорь лечь.

Но кто укоренился, обручает

С луною солнце. Ныне в глубинах

Златая цепь блаженных нас качает.

Когда ж в земных увязнет целинах

Двузубец тяжкий, меч мы приподымем:

Ладья златая ждет нас на волнах.

В Христовом теле плотью плоть обымем,

И будем меч один в ножнах однех,

И имя в Нем единое приимем.

Имеющий Невесту есть Жених.

Мариею и Феофилом в мире

Вы знали верных. Радуйтесь за них!» —

И потонули в сладостном эфире...

Лицом земли сквозит святая синь;

И в путь идет смиренный инок в мире.

Отцу Любви хвала в веках. Аминь.