Приз жюри кинофестиваля «Окно в Европу» 2005 года за лучший сценарий

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛЕВ ВАСИЛЬЕВИЧ ДАВЫДОВ, помещик.

АЛЕКСАНДРА ИЛЬИНИЧНА ДАВЫДОВА-ЧАЙКОВСКАЯ, его жена.

НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ДАВЫДОВ, его брат.

АЛЕКСАНДРА ИВАНОВНА, бабушка.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР ТАРНОВИЧ, настоятель храма в городе Каменка.

АНТОН АНТОНОВИЧ, становой пристав.

АНТОНИНА ИВАНОВНА МИЛЮКОВА, жена П. И. Чайковского.

АЛЕКСЕЙ, слуга П. И. Чайковского.

МИХАИЛ-МОЛИБОГА, дворовый человек Давыдовых.

ЧАЙКОВСКИЙ П. И., преподаватель Московской консерватории, композитор.

Действие сценария происходит в городе Каменка на Украине в русской семье помещиков Давыдовых в 1878 году.

Рыжий пес бежал по узким улочкам маленького малороссийского городка Каменка, который жался по склонам мутной реки, утопая в июньской зелени, скатываясь по берегам к воде и разбивая цветущие сады на холмах. Кричали утренние петухи. Стадо коров паслось у небольшого пруда со старой мельницей. Заспанное небо с легкой пенкой облаков непоправимо желтело, обещая жаркий день.

Псу было известно несколько мест, где можно было перехватить чего-нибудь на зуб. Во-первых, рыбаки. Если посидеть около них и сделать жалостливые глаза, то мелкую рыбеху, например ерша, они отдадут тебе без сожаления. Конечно, рыба и особенно ёрш, по сути, в собачью глотку не лезут, но это все-таки лучше, чем полная голодуха... Однако сегодня не повезло. Как только пес показался на берегу, один рыбак обложил его невнятной руганью, а другой запустил камнем. Сделав вид, что ему неинтересно и он забежал просто так, пес поднялся на мощеную камнем набережную и, слегка обмочив тумбу, которая сообщала о гастролях театральной группы из Саратова, двинулся в центр города.

Центр состоял из площади с несколькими двухэтажными домами и церкви Петра и Павла, при которой находилось зеленое кладбище. Но самым интересным был маленький домик местного настоятеля отца Александра, утопавший в яблоневых деревьях, интересным, потому что при нем была кухня. Матушка Серафима, жена настоятеля, обычно выносила псу всякие объедки в специальной глиняной миске и ставила ее около крыльца. Но сейчас миска оказалась пустой... Облизав ее засохшие жирные края, пес в задумчивости посмотрел на храм и, подавляя в себе первые волны раздражения, побежал к паперти. Отец Александр принимал исповедь в левом приделе храма. Перед ним на специальных деревянных козлах лежало Святое Писание в толстом кожаном переплете, а рядом стоял долговязый мальчишка, как будто бы подросток, но чрезвычайно высокий, на две головы выше батюшки, и, склонившись к его уху, шептал горячие слова о собственных грехах. Отец Александр недолюбливал высоких людей, особенно тех, кто находился в его подчинении. Бог не дал батюшке большого роста, но зато подарил необыкновенную подвижность, похожую на мальчишескую, рыжую редкую бороденку и чрезвычайно живые серые глаза. Вообще, живость и склонность к известному греху — питию — не позволяли отцу Александру быть в спокойности и степенности. Даже сейчас, на исповеди, как школьник, он приподнялся на цыпочки, чтобы встать вровень с кающимся прихожанином.

— А на душе-то, Миша, на душе-то что? — с требовательной заботой спросил он.

— Ви не повiрити, не напоумлюсь нiяк...

— А ты вразумись. Отринь уныние и гордыню. Возрадуйся и поблагодари Господа за каждый прожитый день...

— Да не нудьга зовсiм, а янгол! — горячо прошептал Михаил.

Отец Александр вздрогнул.

— Говори по-русски... Какой ангел?!

— Третьего дня. Во сне. Янгол зiйшов з неба... Весь в сиянии и погладил меня рукой, — признался Михаил, путая русский с украинской мовой.

— Беда, — пробормотал батюшка. — Беда с вами, хохлами... Болезненные фантазии, южная кровь. Пустое это.

— ...i у янгола, отець Александр, була борода!..

— Чего?..

— Борода! Коротко стрижена. Подкрашена чем-то, чтобы не было видно седины!..

— Отойди прочь... Господи, помилуй нас грешных, спаси и сохрани. Воскреснет Бог да расточатся врази его...

— Янгол! С крылами. И борода!

— К причастию не допускаю, — сухо отрезал отец Александр, опустился с цыпочек и сразу стал меньше ростом. — Кайся, Мишка.

— А як?..

— Сорок поклонов... — отец Александр задумался. — И еще сорок. Перед святым Николаем, — решил он. — Сейчас же, здесь. Не ангела ты видел во сне, Мишка. Ангелы бороду не красят. И нет у них совсем бороды-то... А вот у соблазнителя рода человеческого с именем...

Но имени, слава Богу, отцу Александру произнести не пришлось. Потому что из правого придела вдруг раздался женский истошный крик.

Александр перекрестился и решительно, быстрыми энергичными шажками рассек толпу прихожан, расколол ее насквозь.

— Что такое? — прошипел он, увидев у алтаря несколько женщин, павших на колени.

Толпа сзади сомкнулась и подалась вперед.

У кричавшей прихожанки тряслись губы. Она показала рукой на икону Смоленской Божьей Матери. Отец Александр вгляделся в потемневший от времени лик. Из правого глаза иконы текла смоляная слеза.

В церкви раздались возбужденные возгласы. Батюшка хотел сказать что-то подобающее моменту, но слова умерли на его губах. И тут из глаза Божьей матери вытекла еще одна капля... После службы он выскочил из храма, как угорелый. И сразу был облаян рыжим псом, который как будто его и дожидался. Мало того, что пес был голодный, но животина еще почувствовала непомерное возбуждение настоятеля и залаяла, и заголосила. Отец Александр замахнулся на нее палкой. Не обращая внимания на церковных попрошаек, батюшка выскочил за ограду и почти побежал по улице в крайнем для себя смятении.

Скоро мощеная камнем дорога кончилась. Наперерез проехал экипаж, подняв за собою неимоверную пыль. Отец Александр закашлялся и чуть не упал, наступив на свинью, которая с визгом брызнула из-под его ног.

Он очутился совсем уже не в городе, а как будто в глухой деревне. Слева темнел лес. Справа несла свои воды река Тясмин. А прямо перед ним выросли железные ворота старинной усадьбы, оказавшиеся запертыми на висячий замок. Но это не смутило батюшку.

Дело в том, что каменный забор по левую сторону от ворот внезапно обрывался, разрушившись, и кому пришло в голову закрывать при этом ворота — оставалось тайной. Отец Александр, перекрестившись, переступил наваленный кирпич и побежал по тропинке темного парка, давя ногами грибы дождевики.

Вскоре он увидал седовласого господина лет шестидесяти с благородными белыми усами, спускавшимися к подбородку, одетого в безукоризненный черный костюм, в шляпе и с альпенштоком. Он трогал альпенштоком землю, будто проверяя ее на прочность, и удрученно вздыхал:

— М-да-с... Чигиринщина! — и качал своей головой.

— С добрым утром, Николай Васильевич, — поздоровался с ним батюшка.

На что седовласый господин учтиво приподнял шляпу.

— Доброго здоровья, отец Александр, — голос у него оказался низким, трубным. — А разве Михаил уже открыл ворота?

— Михаил бьет поклоны перед святым Николаем-Угодником. Сорок и еще сорок, — объяснил батюшка. — А ворота...

— Странно, — заметил Николай Васильевич. — Как же вы попали сюда?

— В жизни вообще много странного, — уклончиво заметил отец Александр. — А иногда случается и такое, что... — он не договорил и махнул рукой. — Лев Васильевич встали?..

— Брат в лаборатории, — сухо сообщил седовласый.

Священник кивнул и бочком, кланяясь и что-то шепча под нос, миновал величественного старика и побежал по тропинке к барскому дому.

— Чигиринщина, — подытожил свои наблюдения Николай Васильевич. — Дичь!

И ткнул землю палкой.

* * *

Одна муха пожирала другую, навалившись на нее своим нешуточным телом, кусала за голову, обламывала крылья, шептала в ухо отвратительные мушиные ругательства. Умиравшая в ее объятиях последний раз поглядела в небо, навсегда прощаясь с Божьим миром. Но неба не увидала. Вместо этого она заметила над собой линзу с огромным человеческим глазом, который наблюдал битву титанов.

— Лев Васильевич, с добрым утром!.. Извините за вторжение, — на пороге лаборатории стоял отец Александр, переминаясь с ноги на ногу.

— Доброе утро, прошу... — Человек оторвался от своих мух и рассеянно облобызался с батюшкой.

— А вы все в трудах, — заметил отец Александр. — Что ж... Как сказал преподобный Сергий Радонежский, когда мы трудимся, ангелы на небе радуются.

— Посмотрите, отец Александр, какая получилась отменная реакция, — и Лев Васильевич пригласил батюшку к микроскопу.

Был он значительно моложе своего брата, с короткой и курчавой бородой, не тронутой сединою, розовощекий, деятельный...

— Нельзя мне туда смотреть, — сказал батюшка. — Сан не позволяет.

— Предрассудки! — горячо воскликнул Лев Васильевич. Он был чрезвычайно счастлив. — Если вы не посмотрите, то я силой заставлю вас смотреть, вот.

— А вы того... Когда в последний раз исповедовались? Что-то я не припомню. Да и в храме бываете не каждое воскресенье, почему? — перешел в атаку отец Александр.

— Потому что Богу можно молиться везде, — отпарировал Лев Васильевич. — На лесной лужайке, в присутственном месте, в научной лаборатории. Дух святой вездесущ... Что на это скажете, а?

— Скажу вот что... Может, по-вашему, и церкви не нужны?

— Не нужны, — согласился Лев. — То есть кому-то нужны, а кому-то и нет.

Отец Александр в бессилии заскрипел зубами.

— Лютеранство какое-то, прости Господи...

— Значит, в горлышко бутылки смотреть можно, а в микроскоп нет?! — с неожиданным раздражением вскричал Лев Васильевич.

Отец Александр залился краской.

— В горлышке бутылки — всего лишь порок, — пробормотал он, — а в механизмах ваших — черт.

— Ну так посмотри же на черта! — вскричал Лев Васильевич, схватил батюшку за плечи и насильно придвинул его к окуляру.

Там вместо двух мух была уже только одна. Она умывалась и сплевывала объедки.

— Гадость, — сказал отец Александр. — Не верю, чтобы Господь создал мух. Об этом в Писании ничего не сказано.

— Это — шведская муха, — объяснил Лев Васильевич. — Муха-триумфатор, муха-титан. Тиберий и Август всех остальных мух.

— При Тиберии Спасителя распяли, — меланхолически заметил батюшка, он решил сильно не прекословить, потому что хозяин лаборатории вошел в раж.

— Отчего гибнут наши поля? — развивал свою мысль Лев Васильевич. — От нашествия гессенской мухи. Но путем научного опыта и долгих изысканий я нашел метод, как бороться с нею. При помощи шведской мухи, которая поражает муху гессенскую, как Давид Голиафа.

— Страшно зло и пожирание друг друга. И в природе, и в людях, — рассудил отец Александр.

— Что же делать. Выживает сильнейший. — Лев Васильевич налил в рюмку анисовой и дал батюшке.

— А по-моему, слабейший. Ваше здоровье, — и они чокнулись.

— Но вы пришли ко мне, конечно, не для того, чтобы уличить в неверии, — пробормотал Лев Васильевич, передернув плечами от крепости настойки.

— Пришел по беспокойству, — сознался отец Александр. — Знамение у нас в храме сегодня было. Смоленская Божья Матерь на утренней то ли плакала, то ли мироточила.

— А какая разница?

— Большая. Мироточение — знак добрый. А коли плачет, так не приведи Господь... Люди волнуются, да и я сам тоже.

— Так объявите, что она мироточит. И всем тревогам конец, — рубанул воздух ладонью Лев Васильевич.

— Не могу. Не имею для этого знаний. Митрополиту сегодня письмо отправлю. Пусть приедет и рассудит владыка, что это было.

Лев Васильевич скептически поджал губы.

— Небось сами, отец Александр, иконку-то подмазали, — пробормотал он, усмехаясь.

— А вы сами свою муху удавили, — огрызнулся батюшка. — Давайте, что ли, еще по рюмочке, — сказал он, вздохнув.

— Давайте.

Выпив и занюхав коркой черного хлеба, отец Александр пробормотал:

— Ваш еще дворовый человек расстроил, такое на исповеди рассказал, что у меня под сердцем заболело. И вроде Миша всегда ходит в храм, причащается.

— Михаил — большой фантазер. А что он вам напел?

— Про сон один... Больше не скажу, не имею права.

— Сны — это пустое. Я сам вчера такой сон видел, что целое утро в себя прийти не мог.

— Какой же? Соблазнительный?

— Не соблазнительный, а чудной. Будто кошка моя заговорила, — объяснил Лев Васильевич, — и голосок у нее тоненький-претоненький. Она во сне жаловалась, что ей никто из людей не налил воды. Говорит, нет воды, нету... Так странно...

— Два человека в одном месте видят два странных сна, — задумался вслух отец Александр. — К чему это?

— Лева, Левушка!.. — Здесь в лабораторию вбежала миловидная русоволосая женщина лет тридцати. — Петя едет!

И протянула Льву Васильевичу почтовый конверт.

Вдруг окна лаборатории дрогнули, подались и широко распахнулись.

Поплыли, как корабли, белые занавески, и ворвавшийся ветер перемешал бумаги на столе.

— Петр Ильич?!.. Ну вот! — ахнул батюшка и перекрестился. — Все одно к одному. Как предчувствовал, как знал!..

Глаза его заблестели, наполнившись истомой и ожиданием счастья. Вечером в гостиной усадьбы за плотно прикрытыми окнами и дверью происходило что-то вроде военного совета. Шторы были опущены, тускло горели свечи, и люди, собравшиеся за круглым столом, были похожи на заговорщиков.

Однако их подслушивали. В коридоре находилось трое маленьких детей от пяти до десяти лет, и их сухопарая нянька, приложив палец к губам, чтобы не шумели, прижалась ухом к двери, стараясь уловить звуки из гостиной. И еще на улице, у окна, стоял дворовый мальчишка Михаил, который бил поклоны в церкви. Сквозь щелку между шторами он старался разглядеть то, что происходит в доме.

В гостиной сидели четверо. Отец Александр, два брата — владельцы усадьбы Лев и Николай — да супруга Льва Александра Ильинична, которая утром принесла в лабораторию письмо от загадочного Пети.

— ...Я думаю, господа, — глухим голосом начал Лев Васильевич, — что лучше нам заранее договориться о том, как вести себя в этом непростом положении. Чтобы не вышло, как в прошлом году. Это в наших же интересах и в интересах того человека, который к нам едет.

-Не человека, — явственно произнесла вдруг Александра Ильинична.

Отец Александр от этого вздрогнул, а Николай Васильевич скептически поджал губы.

— Понимаете, Петя не является человеком в узком смысле этого слова, — пояснила свою мысль Александра Ильинична. Голос у нее был тоненький, с придыханием, а глаза светлые, слезливые. — Петя — не человек. Он... гений!

— Бесспорно, — жестко подтвердил правоту своей жены Лев Васильевич. — Именно поэтому здесь возникает несколько проблем, — и он стал загибать пальцы. — Проблема первая: тишина в доме, необходимая ему для сосредоточенности и обдумывания трудов.

— Я уведу детей во флигель, — предложила Александра Ильинична, — а ты скажешь пастуху, чтобы выгонял коров на луг, а не пас бы перед домом.

— Но позвольте... Петр Ильич очень любит коров, — сказал батюшка. — Он говорил мне, что звуки, издаваемые животными, помогают ему творить...

— Звуки звуками, но их следы... — со значением прервал его Лев Васильевич. — Следы физиологической деятельности введут его в хандру, в ипохондрию, которая может продолжаться месяцами.

— А следы собственной физиологической деятельности, как с ними быть? — агрессивно, басом осведомился Николай Васильевич.

— Что ты хочешь сказать, брат? — спросил его Лев.

— Я хочу сказать, что ежели любого из нас не расстраивают следы собственной деятельности, то уж как-нибудь не расстроят и коровьи.

— Но ведь у него не нервы. Не нервы вообще, — примирительно объяснила Александра Ильинична, — а что-то эфемерное. Паутина, что ли.

— Паутина, — согласился с ней Лев. — Не надо... — и он увел из-под носа отца Александра рюмку, в которую батюшка хотел опрокинуть несколько капель анисовой. — В связи с нервами возникает проблема номер два: житейская пошлость.

И он грозно обвел глазами присутствующих.

— Пошлость заставляет его рыдать. А это недопустимо. Нам не нужен рыдающий гений.

— Правильно, — согласился отец Александр, — хотя в самих рыданиях, знаете ли, еще нет ничего особенного. Я, например, всегда рыдаю, когда слышу его творения.

— И этого тоже не нужно. Петя сам начинает рыдать, когда кто-нибудь рыдает от его произведений, — сказала Александра Ильинична. — Один раз зарыдал Бородин. И Петя тоже чрезвычайно расстроился. Они оба прорыдали до утра, так что в итоге пришлось посылать за лекарем. И вам, отец Александр, придется рыдать про себя, тайно. Уйдите к себе и рыдайте.

— А я вообще могу не приходить, — обиделся вдруг батюшка. — Если слезы восторга, слезы умиления доставляют вам неудовольствие, то увольте... Я к вам не ходок.

— А я рыдать не буду, — отрубил Николай Васильевич. — Я буду хохотать. Хохотать над всеми вами.

— Идите к пруду и хохочите. Оттуда не слышно, — урезонил его Лев. — На время приезда Петра Ильича с житейской пошлостью должно быть покончено. А хохотать или плакать вы будете молча.

В гостиной возникла напряженная пауза. Мальчишка Михаил замер у окна, стараясь расслышать столь важные для себя слова. Где-то в темноте завыла собака.

— К покойнику воет, спаси нас Господи, — перекрестился отец Александр.

— Проблема третья, — продолжил Лев Васильевич. — Петр Ильич не любит, когда его замечают.

Здесь Николай Васильевич фыркнул.

— Не фыркайте, Николай. Многие гении не любят этого. Поэтому мы не должны его видеть, не должны замечать.

— Что же, мне ходить с закрытыми глазами? — ворчливо осведомился брат.

— Вы ходить вообще не будете. Вы будете сидеть у пруда и хохотать, мы же договорились, — напомнил ему Лев. — Я не это имею в виду. Просто на Петра Ильича накатывают настроения. И при этих настроениях он желает слиться с окружающим пейзажем. Мы не должны ему в этом мешать. Если хочет слиться, пусть сливается.

— Тем более что у Пети существует для этого знак. И он нам всем известен, — поддержала мужа Александра Ильинична.

— Да оставьте вы меня, ради бога, в покое! — взорвался Николай. — Не хочу участвовать в этой фарсе, увольте!

— Но это же объективные вещи, Коля, — постарался урезонить брата Лев Васильевич. — С гениями нужно быть осторожнее. Мы никогда не знаем, что у них на уме. Вспомни Гоголя. Все считали его мрачным и тяжелым, а он был мрачен лишь оттого, что ему вечно жали сапоги.

— Не нужно мне про Гоголя, — отмахнулся Николай. — Я его видел. Обычный хохол. Деликатный. За все благодарил. Даже когда ему на ногу наступишь, и то говорил: «Спасибо, что не наступили на обе».

— А Пушкин, что про него скажешь? — не сдавался Лев.

— Что Пушкин? Пушкин сидел в нашем гроте и писал, — здесь Николай Васильевич сделал неопределенный жест. — Действительно, с ним бывали кое-какие затруднения. Его, например, считали наглецом, потому что он никогда не краснел. А он, на самом деле, краснел, просто из-за смуглой кожи не было заметно...

— В общем, я вас предупредил, — сказал твердо Лев Васильевич, — Извольте подчиняться общим правилам. В конце концов, я — управляющий усадьбой и...

— Не подумаю, — отрубил Николай.

— Тогда мне придется вас связать, — мечтательно пробормотал Лев.

— Господа... Одумайтесь. Вы не о том... Вражда какая-то между вами. А ведь на самом-то деле радость, — попытался их урезонить отец Александр. — Мне самому чрезвычайно волнительно... Так бы и запел! — и батюшка вдруг счастливо рассмеялся, как смеются в детстве. — А вы как будто в крепости сидите и к осаде готовитесь.

— К осаде, — подтвердил Николай. — Как перед татарским нашествием.

— Ой!.. — здесь Александра Ильинична вдруг наклонилась, держась за бок.

Отец Александр и Лев Васильевич бросились к ней, поддержали...

— Все, — пробормотал Лев, — военный совет окончен.

— Всем спать! — пробормотала нянька за дверью.

И погрозила испуганным детям пальцем. По пыльной малороссийской дороге ехала коляска с крытым верхом. В ней сидели двое, — один господин с опрятно постриженной короткой бородой, со светлыми как бы на слезе глазами ел слипшиеся конфеты, которые он доставал из кармана сюртука. Выражением лица, какой-то мягкой приятностью и неопределенностью он несколько напоминал Александру Ильиничну, которую до этого мы видели на «военном совете» в усадьбе. Вообще, он был похож на юношу, но юношу особенного, с сединою и грустью. Его спутником был человек лет тридцати с открытой книгой, в которой он делал карандашом мелкие пометки. За окном проплывали одинокие ветлы. Поля вокруг жужжали и стрекотали, полные июньской бурной жизнью.

— Не бросайте на пол обертки, — строго сказал человек с книгой. — Сколько можно говорить? — он нагнулся и подобрал скомканную бумажку.

Спутник его вздрогнул. Как провинившийся школьник, сглотнул скорее непрожеванную конфету и вытер руки платком.

— Вскоре, кстати, у вас не будет денег даже на конфеты, — ворчливо заметил человек с книгой. — Упоминание вашей фамилии в газетах за эти полгода сократилось примерно... — человек задумался. — на треть. Да, никак не меньше. И хуже всего, что, кажется, к вам прилипает одно имя.

— Какое? — заинтересовался бородатый.

— Талантливой посредственности, — жестко сказал человек с книгой.

— Это не так уж плохо, Алеша. Все-таки талантливой...

— Хуже некуда. — вывел тот, кто звался Алексеем. — А все потому что вы редко ездите в Петербург. Когда вы в последний раз целовали Стасова?

— Не помню, — нахмурился бородатый. — Я его, по-моему, вообще не целовал.

— А надо целовать. Критиков нужно целовать, тискать, баловать. Это самая крупная ваша ошибка, Петр Ильич.

— Но я не хочу целовать Стасова. Его целовать все равно что целовать швабру.

— Тогда сочините что-нибудь крупное... Чтобы публика о вас не забывала. Нужно, чтобы ваше имя все время было на устах. Женитесь во второй раз, вступите в иезуитский орден...

— Иезуиты... — Петр Ильич серьезно задумался. — Не знаю. Неловко как-то. И зачем? Какое это имеет отношение к гармонии?

— Это имеет отношение к вашему слуге, — сказал Алеша. — Чтобы я вместе с вами не оказался на улице.

— А по-моему, у меня — европейская слава... — пробормотал Петр Ильич и зарделся.

Чтобы скрыть смущение от самовосхваления, он вытащил из кармана еще одну конфету, но Алеша вырвал ее из рук и запихал себе в рот.

— Нелепица, — пробормотал он. — Европейской славы не может быть у того, кто не умеет себя вести в обществе.

Петр Ильич на это ничего не сказал и нервно закрутил своими тонкими пальцами пуговицу на сюртуке.

— Вот вы едете к Александре Ильиничне в гости. А анекдоты с собой припасли?

Петр Ильич молчал.

— Анекдоты, дорожные истории, московские сплетни, встречи с интересными людьми?

Петр Ильич развел руками...

— А как было бы хорошо, — мечтательно произнес Алеша, — если бы вы рассказали бы, например, про свое знакомство с Львом Толстым.

— Но я не знаком с Львом Толстым.

— А почему вы не знакомы с Львом Толстым? Разве это человек не вашего круга? Не такой же гений, как вы?

— Да... Наверное, он гений, — замялся Петр Ильич. — И я его поэтому боюсь. Один раз видел его в Москве на улице. Ну и... Испугался, как школьник. В подворотню юркнул... и все.

— Очень хорошо, — желчно похвалил его Алексей. — А как насчет дорожных анекдотов?

— Не помню ни одного...

— Ну так запомните! Вы же в общество едете, а не в темный лес. Вот, слушайте, — и Алексей прочел по книге: — «Один господин, купив пирожок с мясом в придорожной корчме, вытащил из него грязную тряпку. На что торговец сказал ему: «Что же, я вам бархат буду класть в пирожок за две копейки?..»

— Почему?.. — не понял Петр Ильич.

— Что «почему»? — раздраженно переспросил Алексей.

— Причем тут бархат?.. Не понимаю... — Петр Ильич вытащил из кармана платок и вытер пот со лба.

— Ни при чем, — согласился Алеша. — А вот другая вещица: «Один барышник очень хотел, чтобы у него купили лошадь. Расхваливая ее качества покупателю, он говорил: «Если вы возьмете эту лошадь и сядете на нее в четыре часа утра, то в половине седьмого вы уже будете в Твери». На что покупатель ответил: «А что я буду делать в Твери в половине седьмого утра?..»

Алеша замолчал, ожидая реакции.

— Ну, это еще куда ни шло... — пробормотал Петр Ильич. — Это я мог бы...

— «Гомельские крестьяне считают, что если цыгане идут по улице толпой, то будет метель. А если евреи вдруг соберутся вместе и поднимут гвалт, то обязательно пойдет дождь...» Петр Ильич рассеянно кивнул, наблюдая, как огромная ворона сорвалась с ветки и медленно поплыла к рыжему горизонту.

— «В одном малороссийском селе, чтобы избежать засухи, обливают чужака водой из ведра...» Запомните? Или выписать вам на отдельный листок?

— Выпиши, пожалуй, — согласился Петр Ильич. — По-моему, это... недостаточно грустно, чтобы развеселить общество. И недостаточно смешно, чтобы заставить умного человека грустить...

— Если вы этого не запомните, то о чем тогда будете рассказывать людям?

— Я расскажу им о том, что мой слуга — тиран, — пробормотал Петр Ильич.

Несмотря на жару, его начала бить крупная дрожь. Вздохнув, Алексей достал из саквояжа шерстяное одеяло и укрыл Петра Ильича. Сказал, обняв за плечи:

— Какой же вы у меня впечатлительный!..

Вдалеке была видна тоненькая ниточка железной дороги. По ней с напряжением дымил паровозик, таща за собою несколько вагонов.

* * *

Ворота усадьбы оказались запертыми, так что экипажу пришлось въехать во двор через пролом в стене.

Алексей расплатился с извозчиком и позвонил в звонок. Никто не отпер, усадьба как вымерла. Тогда слуга толкнул дверь, которая оказалась незапертой. В темном коридоре он заметил долговязого мальчишку, который смотрел на него, открыв рот.

— А где же хозяева? Где Сашенька?.. — мягко спросил из-за спины Алексея Петр Ильич.

Увидав Чайковского, мальчишка в ужасе вскрикнул и опрометью побежал от него в глубь коридора. Это был Михаил-Молибога.

— По-моему, в доме никого нет, кроме него... — прошептал в растерянности Чайковский.

— Это бывает. При эпидемиях холеры, — пояснил слуга.—Деревни пустеют, а оставшиеся сходят с ума.

— Что же нам делать? — испугался Петр Ильич.

— Есть чеснок. Чтобы не заболеть.

Они прошли во флигель, в котором обычно останавливались. Он оказался незапертым, более того прибранным, с букетом полевых цветов в спальне.

— Прежде всего это... — пробормотал Алексей.

Из саквояжа он вытащил красивую металлическую табличку с надписью: «Петр Ильич Чайковский. Прием с 2 до 5 часов». И прикрутил ее к косяку двери.

* * *

Во двор усадьбы въехало три экипажа с расстроенными и озабоченными людьми.

— А точно ли Петя ехал этим поездом?.. — спросила Александра Ильинична у своего мужа.

— Может быть, у Петра Ильича изменились планы и он уехал в Европу? — предположил тот.

— Это и есть Европа, — желчно сказал его брат.

— Да вот же Алеша!.. — вскричала Александра, указав рукой на слугу, выносившего из дома ведро с грязной водой.

Тот со всего маха вылил воду под колеса экипажа.

— Алеша, голубчик, ты ли это? — вскричал Лев Васильевич, не веря глазам своим.

Он выскочил из повозки и обнял Алексея, как брата.

— А где Петя? — взвизгнула Александра Ильинична.

— Во флигеле. Они устали-с с дороги, — сухо сообщил Алексей, стараясь разговаривать так, как должен говорить добропорядочный слуга.—Но сейчас они отдохнули-с и могут принимать знаки внимания.

— А мы вас на поезде ждали, как в письме было написано, — сообщила счастливая Александра Ильинична.

— От поезда мы отстали-с. Они вышли-с на станции в буфет за конфетами, ну и... В общем, прошу-с.

И хозяева усадьбы, как гости, заспешили к флигелю.

Видя их движение из окна, Петр Ильич нервно потер ладони, подошел к зеркалу и потрогал свои щеки.

— Ха, — сказал он, — ха-ха-ха! — и попробовал рассмеяться.

Выражение собственного лица ему не понравилось. Насильно, пальцами он растянул рот в улыбке. И вдруг прыгнул на месте несколько раз, как бы встряхиваясь.

Лицо сделалось розовым. Глаза заблестели.

— Сашенька! — вскричал он, кидаясь навстречу своей сестре — Сашка!..

И поднял ее, и закружил... Александра Ильинична забилась в припадке счастья. Алеша критически осмотрел их обоих и удовлетворенно кивнул — теперь Петр Ильич был совершенно другим человеком.

— Как твой бок?

— Бок на месте. А как твоя слава? — спросила сестра.

— Да шут с ней, — махнул рукой Петр Ильич. — Я стараюсь ее не замечать. Тут к нам в вагоне пристал какой-то господин... Начал расспрашивать, чуть ли не партитуры требовать на память... Он к тому же оказался лошадником и все пытался мне всучить какого-то жеребца. Говорил: «Если вы сядете на него в четыре часа утра, то в семь уже будете... в Киеве». Тогда я его спросил: «А что я буду делать в Киеве в семь часов утра?..»

Все расхохотались.

— А на одной из остановок я купил пирожок и вытащил из него вместо начинки тряпку... — не унимался Петр Ильич. — А торговец сказал мне: «Что же, я вам бархат должен класть в пирожок за две копейки?..»

Слуга, услышав про пирожок, одобрительно крякнул.

— Ну, идите, идите ко мне, мои дорогие, — поманил Петр Ильич детей к себе, каждого поцеловал и дал по лежалой конфете. — Вам известно, что в некоторых деревнях крестьяне обливают чужаков из ведра?.. Для того, чтобы пошел дождь?..

Дети на это не нашлись, что ответить.

— Привезите бабушку, — приказал няньке Лев Васильевич. — С приездом, уважаемый Петр Ильич! Разрешите вам вручить этот небольшой подарок...

Из папки, что была в руках, он вытащил рамочку и картонку, на которой были приколоты множество мух разной величины.

— Это коллекция гессенской мухи. Наиболее сильные особи. В мертвом состоянии совершенно безобидны.

— Обожаю мух! — радостно закричал Петр Ильич. — Мой Алеша ловит их в совершенстве.

Слуга в подтверждение его слов быстро махнул рукой и приложил ухо к кулаку.

— Есть! — сказал он.

— А позвольте полюбопытствовать... — начал тихонько отец Александр, — привезли ли вы с собой...

— «Благонамеренного Иосифа»? Конечно. Завтра — послезавтра начнем репетицию в вашей церкви. Да я уже сейчас могу показать вам партитуру, — и Петр Ильич сделал знак слуге.

Тот раскрыл саквояж, порылся в обрывках бумаги, испещренной нотными знаками. Вручил несколько листков отцу Александру.

Батюшка взглянул на них и прослезился.

— Божественно, Петр Ильич!..

— Позвольте-ка посмотреть...

Петр Ильич вырвал партитуру из его рук.

— Это не то... Это первый фортепьянный концерт... В общем, потом. Потом покажу... — Гость внезапно помрачнел, будто черная туча накрыла солнце.

Раздался скрип инвалидной коляски. Нянька ввезла в комнату довольно ветхую старушку, которая задирала востроносое лицо к потолку, силясь разглядеть подслеповатыми глазами Петра Ильича.

— Александра Ивановна, как я рад вас видеть! — и гость раскинул руки в приторной любезности.

— Петенька... Дорогой ты мой!

Старушка подъехала к нему, ощупала руками его лицо и дважды дернула за бороду.

— Это не Чайковский, — сказала она вдруг, помрачнев.

Провела рукой по волосам.

— Не Петя, — выдохнула она. — Другой...

— Увезите ее прочь, — шепнул няньке сконфуженный Лев Васильевич.

Коляска заскрипела, и старушку выкатили за дверь.

— Не Петя!! — раздался с улицы ее крик

После этого Петр Ильич сделался чрезвычайно мрачным. От усилий, предпринятых им, на лбу выступил пот. Чтобы скрыть свое полное изнеможение, он вытащил из кармана сюртука золотые часы на цепочке и открыл их.

Зазвучал «Турецкий марш» Моцарта. Хозяева поняли, что им пора уходить.

— До завтра, отдыхайте, — шепнул Лев Васильевич, и все почти что на цыпочках вышли вон.

Петр Ильич рухнул в кресло как подкошенный. Алексей в знак своего восхищения показал ему большой палец.

* * *

Ранним утром следующего дня обитателей поместья разбудили громовые звуки фортепьяно. Они напоминали удары грома и неслись из раскрытых настежь окон флигеля, где остановился дорогой гость.

Стая ворон поднялась дыбом с засохшей березы и улетела, рассыпавшись на десятки составляющих.

Замычала и заголосила скотина. Из детской раздался шум и плач.

Николай Васильевич, не принимавший участия во вчерашней встрече, поднял голову с письменного стола и начал дико протирать глаза. Он, оказывается, проспал всю ночь на книге Адама Смита. В негодовании взял в руку палку и заколотил ею по столу.

Одна лишь Александра Ильинична спокойно сидела на кровати и слушала бравурные звуки. Потом схватила лист бумаги и быстро начала заполнять его нотными знаками.

— ...Вконец расстроено, — пробормотал Петр Ильич, встал и направился к туалетному столику.

Алексей, вздохнув, открыл тяжелую черную крышку инструмента. Специальным ключом подтянул струны...

Чайковский присел у зеркала. На туалетном столике лежала тушь для ресниц, румяна и белила. Небольшой расчесочкой Петр Ильич причесал себе бороду. Потом подрумянил щеки, подвел брови. Напудрил отеки под глазами.

Алексей взял несколько аккордов, отрывистых и выразительных, заиграв вдруг то, что на теперешнем языке называется блюзом.

— Не играй чепухи, — одернул его строго Петр Ильич.

Слуга отнял руки от клавиатуры, как будто его ошпарили кипятком.

Петр Ильич открыл свои золотые часы, которые тут же зазвенели Моцартом. Поглядел на циферблат, хотел положить их в карман жилетки. Но карман оказался дырявым, и часы упали на пол.

Чайковский оставил часы на туалетном столике, надел рыжую соломенную шляпу, которая не очень подходила к шерстяному костюму.

— Вид, между прочим, преглупый, — сообщилслуга.

— Это не шляпа. Это «шапка-невидимка», — объяснил Петр Ильич и пошел на двор.

Тут же столкнулся с нянькой. Она хотела поздороваться, но заметила, что Петр Ильич шел в рыжей шляпе, которая служила знаком определенного настроения. Поэтому прикинулась, что ничего не видит.

— Петр Ильич невидим, — сказал она детям. — Не здоровайтесь с ним, пока он в шляпе.

Дети бросились в комнату к Александре Ильиничне и радостно сообщили:

— Мама, мама!!.. Дядя Петя исчез!..

— Когда?! — перепугалась та, ничего не поняв.

— Только что. Он шляпу надел!..

— Ну и оставьте дядю Петю в покое, — успокоилась Александра Ильинична.

А Петр Ильич вышел из усадьбы через пролом в заборе и неторопко отправился в город.

* * *

Он подошел к церкви Петра и Павла, в которой уже началась утренняя служба. Снял шляпу и перекрестился на образ, висевший при входе. Вошел и тихонько встал у левого придела.

Служивший отец Александр внутренне возликовал, что в церковь к нему зашел дорогой гость. Даже молитвы стал произносить с небывалым подъемом и увлечением.

Прихожане, узнав знаменитость, зашушукались и начали переглядываться. Вскоре Петр Ильич обнаружил, что вокруг него образовалось пустое пространство, некий круг в толпе, будто никто из прихожан не рисковал стоять рядом с ним. Только какая-то подслеповатая старушка стояла неподалеку, по-видимому, не понимая, кто находится перед ней.

Петр Ильич всмотрелся в ближнюю фреску. Она изображала Страшный суд, и черти, жарящие грешников на сковороде, внезапно расстроили Чайковского. Руки его задрожали и начали бесполезно ёрзать по одежде, будто искали пуговицу, которую надобно было застегнуть.

— ...Вот, бабушка, все здесь будем!.. — прошептал Петр Ильич, обращаясь к старушке за сочувствием.

— И-и-и, где нам, батюшка, бедным... Это только впору вашему благородию, — ответила подслеповатая бабушка.

Из придела вынесли толстое Евангелие, началось приготовление к исповеди. Петр Ильич оказался в очереди первым. Он оглянулся. На два шага от него была пустота. Никто по-прежнему не подошел и близко. А дальше образовалась небольшая очередь, первым в которой стоял мальчишка Михаил, исповедовавшийся в самом начале нашей истории. Он с восхищением и восторгом смотрел на Петра Ильича. Поймав его пламенный взор, Чайковский смутился, потупил глаза...

Вскоре из придела вышел отец Александр.

— Душевно рад, что зашли ко мне, — прошептал Петру Ильичу батюшка. — Рассказывайте, что на сердце, на душе...

— Грешен, отец Александр, — страшно пробормотал Чайковский.

Батюшка, не в силах оправиться от удовольствия, почти радостно кивнул.

— Все мы грешные. Не грешных людей нет.

— Я — сильнее всех.

— Ну, полноте, — пробормотал отец Александр. — Ничего. Бог милостив...

— Гордыня. Страшная гордыня... Желание быть первым всегда и везде.

— Естественное желание... — подбодрил его духовник. — Вы и есть первый.

— Но это же грех, — напомнил ему Петр Ильич.

Батюшка как-то неопределенно хмыкнул.

— Что еще?..

Исповедь получалась какой-то странной. Вместо того чтобы быть гуманным судией, отец Александр становился благостным утешителем. Становился против своей воли, так как любовь к Чайковскому его переполняла. Но самому Петру Ильичу такой оборот таинства не понравился.

— Есть грехи и пострашнее, — сказал он, угрожая.

— Какие же?

— Сластолюбие. Скупость.

Отец Александр удовлетворенно кивнул.

— Еще?

— Празднословие. И нету любви... — страшно прошептал Чайковский. — От людей я устаю.

— И я, — сказал вдруг батюшка, но тут же спохватился. — Еще что?

— Разве этого мало? Зависть. Злость...

— Бывает... Еще?

— Еще? Страстность мгновенная... — сказал Петр Ильич и покраснел. — Иногда — совершенно неестественная...

Здесь отец Александр, уже сожалея, покачал головой.

— А на сердце, на сердце-то что? Самое сокровенное? — спросил он мягко.

— На сердце? — растерялся Чайковский. — Даже не знаю... А, вот что, — нашелся он. — Уныние. И страх смерти.

— Вот это плохо, — согласился отец Александр. — Не унывайте никогда. Вспомните о людях, которые вас искренно любят. Потому что вы и ваша музыка дают им надежду... Но Бог милостив, он вас слышит и все вам прощает. Подождите меня после службы... — шепнул он.

Потом накрыл его голову бархатным полотном и отпустил грехи.

* * *

Они шли вместе по берегу узкой речушки. Оба молчали. Петр Ильич крутил в руках шляпу и смотрел по сторонам. Отец Александр больше глядел себе под ноги, озабоченный, казалось, какой-то непростой думой. Ботинки утопали в песке.

— Непереносимо, — сказал наконец Петр Ильич, проводив глазами дрозда.

— Батюшка как будто проснулся от этих слов и исподлобья посмотрел на Чайковского.

— Непереносимо, когда каждый предмет звучит, — объяснил Чайковский. — Например, этот дрозд... Такое длинное протяжное «до...»

— Не знаю, не слышал, — пробормотал батюшка.

— И хорошо. Я вам завидую. Вы, наверное, спите по ночам...

— Не всегда.

— А я — никогда. В голове одни звуки. Сердце и кровь кипят, невозможно успокоиться. А иногда еще комната заговорит. Чувствуешь, что сходишь с ума... — здесь Петр Ильич всхлипнул.

— А вы затыкайте уши ватой, — посоветовал отец Александр.

— Пробовал. Не помогает. Но страшнее всего другое... Что, если ближние об этом узнают?

— Не вижу здесь ничего страшного.

— Но ведь это же ненормально, отец Александр, ведь этого не поймут. По-моему, в глазах людей лучше быть пошляком, обывателем, чем... сумасшедшим. «Не дай мне Бог сойти с ума...» — Петр Ильич тяжело вздохнул. — Вот и стараешься притворяться, что ты такой же, как все... Анекдотцы, побасенки...

Они подошли к запруде. Несколько мальчишек удили на берегу рыбу. Сквозь прозрачную воду были видны юркие мальки.

— Вода тоже звучит, — сообщил Петр Ильич. — Скрипка, виолончель и фагот...

— Да я бы полжизни отдал, чтобы хоть одна вещь зазвучала, — сказал вдруг отец Александр с чувством. — Вы же сами знаете, я немного увлекаюсь музыкой... Но ничего не звучит. Ничего-с! Мертвый мир!!

— Это нормально. Мир должен быть молчаливым.

— Да поймите же вы, непослушный человек, что любящие вас простят любое чудачество! Не беспокойтесь, в сумасшедший дом вас не посадят, вы только пишите, пишите! Вот вы сочинение для нашей церкви привезли... Для вас это так, безделица... А для меня, может, главное событие в жизни...

— Послушайте лучше, какая картина внутренне преследует меня... — поморщился Петр Ильич. — Омут в чаще дремучего леса. Два лебедя плавают в нем — черный и белый, — голос его сделался глухим и низким. — Мне лет пять. Я хочу искупаться, но ноги сводит от ледяной воды. Я начинаю тонуть, иду ко дну. Задираю голову вверх и вижу тускнеющий круг воды. Он становится все меньше, убегая от меня... Последний тусклый луч солнца, который я больше никогда не увижу. Но вдруг чьи-то крепкие руки подхватывают меня, вытаскивают на берег... Я открываю глаза и вижу над собою лицо какого-то бородатого мужика. Он наклоняется надо мною и говорит ласково: «Ты должен скрывать, что ты не такой, как все. Если кто-нибудь узнает об этом, ты умрешь»...

Чайковский замолчал.

— Это что, сон? Или было нечто подобное... в детстве? — поинтересовался отец Александр.

Петр Ильич не ответил.

— Может, враг человеческий вас искушает... А может, и нет. Э-эх!! — вдруг горячо воскликнул батюшка. — Ничего я не понимаю! Ни-че-го-шень-ки!.. Вроде и жизнь сложилась, и дети, и матушка... А чего-то не хватает. Вот вы сегодня в грехах своих мне исповедовались, а я стоял и думал: да по какому праву дано мне их отпускать? Чем я так уж хорош?

— Ведь это не вы, это Бог через вас отпускает, — напомнил ему Чайковский.

— Бог? Нет уж! — воскликнул отец Александр. — Коли вы мне исповедовались, так и мою исповедь послушайте. Ведь я жену-то свою побиваю! — сказал он горячо. — И ребятишек за волосы таскаю. И так, бывало, под вечер накушаюсь, что с утра всю службу водит, чуть не падаю. И митрополит меня не любит. Поделом, наверное... Вот у нас иконка в храме замироточила. А я ведь не о Господнем чуде думаю, а об том, как эта иконка поможет мне в глазах митрополита, выгородит меня, может, и приход другой получу, в Киеве, например, а не в этой хохлацкой глуши. Ведь я — русский, русский человек, Петр Ильич!! Что? Что вы на это скажете? Хорош батюшка, правда?..

Но Чайковский ничего не говорил. Более того, чем больше распалялся отец Александр, тем большую скуку чувствовал Петр Ильич. Стал он рассеян, бледен. В глазах появилась сонливость.

— Любови... Любови не чувствую совсем, — махал руками отец Александр. От собственной исповеди он чрезвычайно возбудился. — И завидую. Митрополиту тому же, вообще ладным людям.

— А кто это такие, ладные люди? — почти брезгливо поинтересовался Чайковский.

— Да хоть бы и вы. Вот на вас костюмчик ладный, бородка аккуратная да ладная. И спереди вы ладный, и сзади. А я... Знаете, как меня пономарь намедни назвал? Маленькой скирдой, вот так-с!! А еще...

Но здесь батюшка осекся и прикусил язык. Он увидел, что Петр Ильич надел на себя шляпу. Даже на глаза надвинул. Отец Александр знал, что это означает. А означает то, что Чайковский сделался невидимым, исчез... Значит, и разговор окончен.

Смешавшись, потупив глаза, отец Александр подобрал рясу и побежал вон, оступаясь, крестясь и что-то бормоча под нос.

По пути он чуть было не столкнулся с женщиной в цветастом платье и с подзорной трубой в руках. Женщина оказалась проворной и отскочила с дороги батюшки, только пыль ее обдала, только горячий воздух окатил...

* * *

Фигурка отца Александра исчезла за прибрежной осокой, Чайковский снял с себя шапку-невидимку и присел на лавочку, врытую в песок.

Справа от него находилась небольшая лодочная станция. Слева несколько ребятишек удили с берега рыбу. Двое мальчишек и одна девочка с развязавшимся розовым бантом...

Петр Ильич сначала рассеянно, а потом со все большим интересом начал наблюдать за ними. Он видел, что девочку отрядили разжигать костер. Над костром был сооружен небольшой вертел, видимо, ребята собирались тут же жарить пойманную ими рыбеху.

Девочка кое-как запалила ветки и побежала к мальчишкам. Развязавшийся бант упал на землю. Петр Ильич подошел к костру и поднял бант с земли. Хотел позвать девочку и сообщить ей о пропаже, но что-то помешало сделать это. Поймав себя на неотчетливом темном чувстве, Петр Ильич покраснел и спрятал бант в карман.

В это время на удочку попался маленький окунек. При виде бьющегося на леске мокрого тельца Чайковскому сделалось дурно. Подавляя приступы тошноты, он пошел прочь.

На лодочной станции, не говоря ни слова, дал хозяину несколько монет, взял лодку и медленно выплыл на середину реки.

...А ребята в это время потрошили пойманную рыбу, чтобы тут же ее зажарить.

Внутри окунька они нашли маленький медный крестик.

* * *

Петр Ильич лениво греб веслами, уносясь вместе с медленным течением речушки прочь из города. Солнце стояло в зените. По берегам Тясмина паслась скотина и жадно пила воду.

Одну корову Чайковский даже погладил по спине, проплывая на лодке мимо. Она испугалась, мотанула огромной головой и полезла на берег.

Вскоре Петр Ильич понял, что не следует ему даже грести, так как лодка плывет сама. Он вытянул ноги и лег на днище, запрокинув голову в небо. Ничего не осталось вокруг, кроме движения и неба. Чайковскому показалось, что он летит. Сначала в душе, а потом в ушах возникли звуки, подобие гармонии...

— Петя!.. Петенька!! — сказал ему почти в ухо какой-то ласковый голос.

Он вздрогнул, сел в лодке, протирая глаза.

Прямо перед ним на близком от него берегу стояла женщина в цветастом платье, которая до этого наводила на него подзорную трубу.

— Петруша, — сказала она. — Насилу нашла вас, безобразника...

Руки Петра Ильича затряслись от ужаса. Он схватил весла и лихорадочно загреб, пытаясь уплыть прочь. Но это было бесполезно. Женщина просто пошла по берегу, даже не убыстряя шаг, и оказалась с лодкой вровень. Ее веснушчатое лицо светилось радостью.

— Белуга, которую я оставила вам на ужин, протухла, — сообщила она. — Вы даже не спрятали ее в погреб, когда убежали.

— Какая белуга?! — огрызнулся Чайковский, налегая на весла.

— Рыба белуга, — объяснила женщина, — вернее, белужий бок.

— Только Бога сюда не приплетайте, Антонина Ивановна, — огрызнулся Петр Ильич, ослышавшись. — Богу, знаете ли, нету дела до наших с вами дел.

— Бок не любит, когда о нем забывают, он сразу портится, — сообщила женщина, говоря о другом. — Да знаете ли вы, что после вашего побега я пробовала крысиного яду!

— А не надо... Не надо пробовать. Оставьте его для крыс. — Петр Ильич запыхался, но весла не бросал. — В вашем доме крысы по ночам свистят... Я слышал, как они умываются...

— Тогда бы нашли себе другую супругу. Без крыс, — резонно возразила Антонина Ивановна.

Здесь река начала делать изгиб, и женщине пришлось прибавить шаг.

— Мне не нужно другой супруги... А вот вам другой муж необходим, это верно, — согласился Петр Ильич.

— Да кто ж меня возьмет, с таким позором? — сказала Антонина Ивановна, перепрыгивая через кочку. — Чтобы от супруги ушел муж, даже не попрощавшись... Растоптал мою чистоту, свежесть и убежал.

— Не убежал, а уехал на гастроли...

— На гастроли поздно ночью... Зверь! — сказала она.

— Это что вы имеете в виду?

— Зверь! — прокричала она, сложив ладони трубой.

Здесь лодка ткнулась носом в мель, и движение прекратилось.

— Тоня... Антонина Ивановна... Ведь я топился! — с отчаянием воскликнул Петр Ильич, бросая бесполезные весла. — Так не могло дальше продолжаться... Я не приспособлен для этого, понимаете?

— Зверь, — было ему ответом. — Кто твоя любовница?

— Нет у меня никакой любовницы, — отрезал Петр Ильич. — Нет у меня на это ни времени, ни сил.

— Антихрист, Иуда, — с торжеством произнесла Антонина Ивановна. — Или вы возвратитесь немедленно домой, или я открою обществу правду об вас.

— Правду... А вы-то сами знаете правду обо мне? — чуть не плача спросил Чайковский.

— Я все знаю, — сказала она со значением. — И пусть об этом узнают остальные.

Нужно было что-то делать. Лодка застряла на самой середине речушки, тем самым отрубая всякие возможности к бегству. И Петр Ильич решился. Он до колен закатал брюки и спустился в воду. Уперся в лодку, пытаясь стащить ее с мели.

— Ну зачем же вам жить с антихристом? — попытался он урезонить свою супругу. — Не лучше ли разрубить все разом, разойтись мирно?..

— Мне лучше знать, с кем жить, — огрызнулась Антонина.

Подобрав юбку, она ступила в воду и, как Христос, добралась до середины реки, лишь слегка замочив подол. Добралось, конечно же, по мелям.

— Может, я хочу вам помочь, — объяснила она, навалившись на лодку всем телом. — Исправить вашу черную душу, спасти ее от адских мук. Что мне приятно, что ли, когда муж жарится на адском огне?

— Выйдите из воды, вы простудитесь!

— Неприятно, — рассудительно сказала она. — А коли со мной будете, в ад не попадете.

— Выйдите из воды, я вам приказываю! — повторил Петр Ильич грозным голосом и почти насильно затолкал супругу в лодку. — Я подумаю... Меня не ад страшит, а ваше неудовольствие, которое хуже ада...

Здесь лодка поддалась его усилиям и, тяжело ерзнув днищем, сползла с мели. Тут же течение подхватило ее, и Чайковский вдруг понял, что жена уплывает от него прочь.

— Петенька... — пролепетала Антонина Ивановна, — Петя... Я люблю вас, Петя!

— Передавайте привет своим близким! — прокричал Чайковский, стоя по колено в воде. — И... простите меня!.. Прощайте!

Замахал шляпой, как машут отходящему поезду.

Антонина Ивановна стояла на корме, бессильно опустив руки и повесив голову. Лодка уносила ее, вода разлучала. Вообще, жизнь не складывалась.

* * *

Петр Ильич бодро шел мимо небольшого села по желтой, выгоревшей от засухи тропинке. Он намеревался, обогнув дома, взять курс на усадьбу, но внезапно на его пути встала баба с ведром в руках, наполненным колодезной водой.

— Ты что... — начал Петр Ильич, заподозрив недоброе.

Но предотвратить не успел.

Баба со всего маха окатила его водой из ведра и побежала обратно в село...

* * *

Лев Васильевич навел окуляр на муху, которая сидела на стеклянной пластиночке в какой-то липкой жиже, не в силах взлететь. Удовлетворившись ее видом, подсадил к ней еще двух, но другой породы, и стал ждать неминуемого столкновения. Но мухи повели себя равнодушно и миролюбиво. Более того, Льву Васильевичу показалось, что непримиримые враги сговариваются за его спиной, шепчут что-то друг другу, подмигивают, заключая сепаратный мир. Экспериментатору стало не по себе. Он оторвался от окуляра и задумался, пробормотав:

— Очень странно...

Полез в какой-то толстый справочник, открыл главу: «Шведская и гессенская муха: возможность примирения» — и погрузился в написанное.

А за стеной его брат Николай Васильевич читал главу под названием «Средство к уничтожению мух вообще» и делал на полях пометки карандашом.

Лев Васильевич увидел, что по тропинке идет Петр Ильич в разобранном состоянии, мокрый по пояс. Но самое главное, что гость был без шляпы, следовательно, с ним можно было вступить в приятную беседу.

— Добрый день, Петр Ильич, — сладко сказал из раскрытого настежь окна Лев Васильевич. — Как вам спалось в эту ночь? Наверное, опять что-то сочиняли?

— Полноте, теперь я сочиняю редко... Молодость прошла, — сказал с тоской Чайковский.

— Не кажется ли вам, что нынешнее молодые композиторы уж слишком подражают Берлиозу?

— Берлиоз — старый жулик, — отрезал Петр Ильич.

— И я того же мнения, — горячо согласился Лев Васильевич — Все крадет у Листа, не правда ли?

— Не знаю, — промямлил Чайковский, будто бы спохватившись. — Я не слыхал.

— Что? — не понял Лев Васильевич.

— Не знаю я Берлиоза. Ослышался. Я думал, что вы говорите о вашем конюхе.

Лев Васильевич растерялся. Чайковский пошел по песчаной дорожке, оставляя за собой мокрые следы.

— Где это вы промочились? — прокричал ему в спину Лев.

— Дожди-с. Погода отвратительная, — пробормотал Петр Ильич.

— Да, — вздохнул, соглашаясь, Лев Васильевич и поглядел на небо. — С погодой происходит странное...

На небе не было ни облачка.

* * *

Войдя в свой флигель, Петр Ильич, не раздеваясь, лег на диван. — Вы что, в кабаке были? — подозрительно спросил Алеша. Чайковский молчал. Руки его тряслись.

— Вы окоченели!.. Сейчас затоплю!..

Слуга нервно открыл печку и, чиркнув спичкой, запалил заранее приготовленные щепки.

Подошел к хозяину и попробовал снять с него мокрые брюки. На что Чайковский со злобой отпихнул его ногой, так что слуга чуть не упал.

Алеша посмотрел на Петра Ильича, как смотрят на душевнобольного.

— Тут Александра Ильинична передала вам записку, — и он протянул Чайковскому листок.

На нем аккуратно было написано· «Дорогой Петя! Эту музыкальную тему ты играл сегодня утром. Твоя Саша». Далее шел ряд нот.

Петр Ильич изорвал записку в клочья.

Его молчание становилось зловещим.

Щепкам в печи явно не хватало огня, чтоб разгореться. Поэтому слуга решил напихать туда бумаги. Открыл засаленную книжку с надорванными страницами и прочел вслух:

— «Англичанин, даже если идет со скачек, делает вид, что идет из дворца. Чистота, опрятность и человеческий такт не покидают его даже тогда, когда дела его идут не особенно хорошо...» Как будто о вас написано, — едко заметил Алеша. — Особенно про опрятность.

Чайковский по-прежнему молчал.

Алексей вырвал страницу и сунул ее в печку. Тлеющие щепки ярко вспыхнули.

— А вот еще... «В Англии говорят: «Французы едят как короли, но живут как свиньи». На что во Франции отвечают: «Да, англичане живут как короли, но зато едят как свиньи...»

Петр Ильич демонически усмехнулся.

— И это туда же... — Алеша вырвал страницу и сунул в дрова.

— Значит, молчание?.. — уточнил он.

Чайковский молчал.

— Может быть, вы хотите меня рассчитать? — предположил Алексей и слезливо воскликнул, исчерпав другие способы разговорить хозяина. — Батюшка, не губите! Куда я без вас? Хотите, травою стану, землю могильную жрать буду?..

На коленях он подполз к Петру Ильичу.

Заглянул в его лицо, даже слегка понюхал, втянув воздух в ноздри.

— Ты что это имеешь в виду? — глухим голосом вдруг спросил хозяин.

— Заговорили-с! Камень заговорил-с и скала запела-с!.. — умиленно пробормотал Алеша, не вставая с колен.

— Ты на что это намекнул? Что я не англичанин?!..

— А вы разве англичанин?! — не понял Алексей.

Тогда Петр Ильич медленно снял со своей правой ноги ботинок и пару раз ударил им Алексея по круглым щекам. Ударил подошвой, так что волосы на голове слуги растрепались.

— Больно поди?!.. — спросил Петр Ильич пытливо.

— Не особенно. Вот если бы вы ударили не по щекам, а по голове, было бы больно, — сказал Алеша.

Чайковский подумал, но бить в третий раз не стал. Потряс над слугой ботинок, и из него на Алексея выпал маленький камушек.

— Хорошо!.. — вздохнул Алеша, — Спасибо вам, батюшка!..

— Фу, душно!.. — и Петр Ильич рванул ворот своей рубахи.

— Еще ударьте, и полегчает... — посоветовал слуга, по-прежнему стоя на коленях.

— Не буду, — твердо сказал Чайковский.

— Ну и Бог с вами, — прошептал Алеша почти равнодушно и встал с колен. — С человеком всегда можно договориться, с гением — никогда.

— Это ты чего там шепчешь, чего шепчешь?!.. — истерично вскричал Петр Ильич.

Будто вода прорвалась через дамбу и хлынула в долину.

— Ничего-с.

— Ты чего это меня проклинаешь?!.. — лицо Чайковского обезобразила нервическая гримаса.

— Ничего-с. Так-с. К слову-с.

— Ты хочешь меня убить, наконец-то понял! — и Петр Ильич хлопнул себя по лбу. — Уничтожить как личность. Как человека и музыканта... А это что? — сказал он, принюхиваясь.

— Что?

— Я не знаю, что... Да только пахнет. Боже мой... Да это же угарный газ! — вскричал Петр Ильич. — Гаси печь скорее!

В самом деле, за этой психологической перипетией Алексей забыл открыть заслонку в дымоходе. Но вместо того чтобы это сделать, слуга заметался, задергался, побежал на кухню...

— Угарный газ! — кричал Чайковский. — Мы все угорим!..

Алексей возвратился с банкой воды и плеснул ее на огонь. Из печки пошел нестерпимый серый дым. В комнате наступили сумерки.

Тут Петр Ильич стал кашлять и стонать, будто бы умирал...

Алексей обнял его за плечи и хотел вывести из комнаты.

— Оставь меня в покое! — закричал хозяин. — Вечером я должен править партитуру... Репетировать с певчими в церкви... Как я буду работать в таком состоянии?

— Отдышитесь и поработаете.

— Нет, не отдышусь... Сколько сейчас времени? Наверное, уже нужно собираться... Сколько времени?

Чайковский бросился к столику, на который утром положил свои золотые часы с музыкой Моцарта. Бросился, но не нашел...

— Где мои часы?! — спросил он зловещим шепотом.

Слуга стоял как вкопанный.

— Где?!..

Алексей молчал. В зеркале вдруг на секунду отразилась Антонина Ивановна — та, которая на реке преследовала Чайковского, отразилась и пропала.

* * *

На ужине Петр Ильич сидел бледный, с черными кругами под глазами. Руки его тряслись, и вилка, зажатая в пальцах, непроизвольно била о фарфоровую тарелку. Алексей, сидевший рядом, конфузливо отодвинул тарелку в сторону, чтобы люди не смущались. Тогда вилка начала бить об стол. Но и здесь бдительный слуга нашел решение. Он подложил под вилку салфетку, и удары сделались глухими, почти не слышными.

Сидевшее за столом семейство, конечно же, догадывалось о состоянии Петра Ильича, но все вели себя по-разному. Братья Лев и Николай делали вид, что не замечают внутренней истерики гостя. Александра Ильинична, наоборот, крепко сжимала под столом левую руку Петра Ильича. Дети же ни о чем не догадывались, а тянули крупными глотками чай из блюдца. Ни о чем не догадывалась и бабушка Александра Ивановна, потому что была слепа и глуха.

— Пушкина помню, — говорила она. — Вертлявый такой, белобрысый, с завитыми волосами... Писал у меня в беседке «Кавказского пленника». Карамзина помню... Этот чернокнижник был. Батюшкова помню, Крылова... Ломоносова.

— Ну это вы, матушка, того... — попытался остановить ее Лев Васильевич. — Когда это было?

— Ломоносова помню, — настаивала бабка, — Моцарта...

Здесь Петр Ильич вздрогнул, и его вилка вонзилась в стол.

— Моцарт не бывал в России, мама, — сказала Александра Ильинична, крепко сжав под столом руку Чайковского.

— В России не бывал, а к нам захаживал, — не согласилась бабка. — Большой охотник был, большой...

— Охотник до чего? — попытался уточнить Лев Васильевич.

— Что это? — не поняла бабуля.

— Охотник до чего? До птицы, например, или до зверя крупного?

— До безобразия разного охотник, — объяснила она. — Никого мимо себя не пропускал, ни зверя, ни птицу.

Лев Васильевич развел руками и искусственно рассмеялся.

— Месяцами в охотничьей сторожке жил. Лежал и сосал трубку... И мрачный такой, прямо василиск!

— Я не выдержу, о-о!! — тихо простонал Петр Ильич, как от нестерпимой муки.

— Это она о егере покойном говорит, — попытался скрасить неловкость Лев Васильевич.

— О егере или не о егере, — подал голос его брат, — а великие люди все... великие тираны, — Николай Васильевич желчно усмехнулся. — Вот, например, государь Николай Павлович. Был он в сороковых годах в Киеве. Ну, позвали к нему на аудиенцию местное дворянство. Был среди них и ваш покорный слуга. Подошел ко мне, поздоровался. Меня представили. «Это какой такой Давыдов? — спрашивает. — Не сын ли вы декабриста Давыдова?» «Сын, — отвечаю, — ваше величество...» Так он даже отвернулся от меня и всю встречу простоял спиной.

— И чего вы удивляетесь? — заметил Лев. — Тоже мне нашли великого человека... Настоящий великий человек добр. Вот, например, Петр Ильич мухи не обидит...

— Мухи, — повторил Николай Васильевич, и лицо его сделалось туманным, смурным, как поздняя осень. — Не пойму я тебя, Лев. Вот ты придумал, как уничтожить гессенскую муху, так?

— Допустим, — сдержанно согласился брат.

— Ты ее уничтожаешь посредством шведской мухи, правильно?

— Правильно. И что из этого следует? — пробормотал Лев Васильевич, смутно подозревая какой-то подвох.

— А следует вот что, — повысил голос Николай. — Твоя шведская муха пожрет гессенскую — и только. Количество мух от этого не изменится! Сумма их останется прежней. Только называться они будут по-другому, ясно?!

От крика его зазвенел хрусталь. Все за столом притихли. Дети испуганно переглядывались.

— Ну и?.. Да... Мне почему-то это не пришло в голову... да, — Лев Васильевич оказался в полной растерянности.

На лбу Петра Ильича выступил пот. Александра Ильинична начала вытирать его платком...

— Ты занимаешься мухами, — продолжал Николай Васильевич, — а дела наши в полном расстройстве. Мужики вырубают лес, газоны вытаптывает скотина, а крыша течет...

— А, вот оно что! — внезапно просветлел Лев. — Ты меня поймал, но поймал чисто софистически! — он хлопнул себя по лбу. — Да, общее число мух останется неизменным, но зато шведская муха безвредна. Безвредна, брат!

Здесь раздалось какое-то жужжание, всхлипывание самого пренеприятного свойства. Николай Васильевич вздрогнул и увидел, что в его чашке плещется муха, пытаясь выбраться из чая.

Лицо его исказилось, глаза сделались безумными. Он бросился ко Льву и начал его душить.

Полетела на пол посуда. Заплакали дети, и нянька увела их из гостиной.

— Безвредны?! — кричал Николай, задыхаясь от гнева. — Мне наплевать, что они безвредны! Они мне все гадки, понимаешь?!

— Господа!.. — вдруг сказал Петр Ильич, поднимаясь. — Господа...

Все застыли в тех позах, в которых их застиг грозный оклик. Николай Васильевич замер с протянутыми руками, Лев сидел красный и что-то бормотал. Александра Ильинична не могла замереть, а тряслась всем телом. Одна лишь бабушка тихо смеялась, потому что пребывала в вечности, с точки зрения которой все было смешно.

— Я не могу так, господа, — сказал Чайковский, — ваши ссоры, дрязги, житейская пошлость... Не лучше ли скитания и одиночество, чем погружение в тину житейских мелочей?

Молчание было ему ответом.

— У меня пропали часы, — звонко сообщил Петр Ильич, — пропали в доме, где все изображают моих друзей. Часы мне не дороги сами по себе. Что такое часы, пусть даже и золотые? Безделица, условность. А дорого то, что это — подарок от моего единственного друга, госпожи фон Мекк... Отдайте мне часы, господа, — вдруг жалобно попросил он, как ребенок. — Отдайте, пожалуйста, и я уеду...

Петр Ильич упал в кресло. Ему стало нехорошо.

— Не отдадим, — сварливо возразил Николай Васильевич просто так, без всякого повода.

* * *

Алексей скакал на гнедом жеребце по улицам притихшей Каменки. У одноэтажного каменного дома, немного скособоченного, он прекратил свой бег, спрыгнул с лошади и постучал в темное окно. За стеклом показались рыжие блики лампы и растеклись топленым маслом по всему пространству окна.

— К господину становому приставу, срочно! — прокричал Алексей.

Лязгнули запоры. Перед Алексеем возникла заспанная женщина в ночной рубашке, которая, ни о чем не спрашивая, провела его по темному коридору, отворила какую-то дверь и тут же оставила Алексея одного.

За письменным столом сидел толстый человек с красным лицом и набрякшим носом. На листе бумаги он старательно выводил скрипичный ключ и нотную линейку. Услышав движение за спиной, вздрогнул и быстро смял записи, как опасную против себя улику.

— Господин становой пристав... Антон Антонович, беда! — выдохнул Алексей.

— Говори, Алешка, говори, — поощрил его на признание пристав, обнаруживая давнее знакомство. — С Петром Ильичем что-то? Или...

— С ним-с.

— Убит? — кровожадно осведомился пристав, потирая руки.

— Хуже...

— А не надо тебе пить, — перебил его Антон Антонович. — Напился свиньею и избил своего господина. Что ж, каторжные работы согласно Уложению...

— Да нет же! У Петра Ильича пропали часы!..

Толстая щека пристава дернулась.

— Часы? — спросил он разочарованно. — Дорогие?

— От дорогого друга, — прояснил ситуацию Алеша.

— Я никому не позволю, — сказал Антон Антонович важно, — портить настроение нашему российскому Моцарту. Нет. Не дождутся. Розги и острог — вот их удел!

Он поднялся, встал на цыпочки и начал принюхиваться к гостю.

— А, небось, ты и взял, — сообщил он доверительно. — Стянул, увел, объегорил. Знаю я вас, подлецов. Слишком много вам воли дали...

— Можете меня пытать огнем, — сказал Алексей, — но часов я не брал.

Антон Антонович погрозил ему пальцем. Спросил с интересом:

— Правда ли, что Петр Ильич привезли новую пьесу для нашей церкви?

— Правда.

— И в каком ключе она написана?

— В басопрофундовом, — просто так брякнул слуга, чтобы отцепиться.

Антон Антонович задохнулся от наслаждения.

— Отлично. У меня тут тоже... есть небольшая пьеска, — он бросил взгляд на виолончель в черном чехле. — Сейчас тебе сыграю...

— Я что-то устал, Антон Антонович... Не обессудьте, — и Алексей попятился к двери. — В голове, знаете ли, и так сплошная гармония... И вы еще тут... Со своими звуками...

— Не хочешь?

— Не могу-с.

— Ты будешь слушать! — закричал Антон Антонович, потрясая толстыми кулачками. — В кандалах будешь слушать, в веригах!..

Алексей, как ошпаренный, выскочил в коридор. Бросился на улицу...

Услышал, как из дома несутся тоскливые звуки виолончели. Пробормотал:

— Только не это!

Сел на коня и ударил его плеткой.

* * *

Кричали утренние петухи. Антон Антонович, розовый и бодрый, шагал к усадьбе Давыдовых, неся в руках чехол с виолончелью. Проехала мимо телега, и мужики согнулись перед ним, стащили с голов шляпы. Но пристав не обратил на них ни малейшего внимания.

Вскоре он вступил в тень барского сада. На тропинке заметил Николая Васильевича, привычно трогавшего землю палкой и вздыхавшего. Увидев пристава, старик пробормотал желчно:

— Утро доброе... Догадываюсь, по какому вы делу.

— И догадываться не надо. Произошедшее закономерно, — Антон Антонович сладко вздохнул. — Я вам еще в прошлом году говорил, когда Петр Ильич потеряли партитуру балета... Фурьеризм, общее направление вашей мысли не доведет до добра.

— Какое же имеет отношение мысль к золотым часам? — возмущенно вскинул брови Николай Васильевич.

— Я тут в одной книжке прочел... Мысль разрушает гармонию. Вот так, — пристав надулся от собственной мудрости и пошел к флигелю.

...Под лупой была видна вся фактура стола, на котором когда-то лежали часы Петра Ильича. Царапины, следы от жучка-древоточца, кружок от чашки с горячим чаем, что когда-то стояла здесь.

— Оч-чень, оч-чень интересно, — пробормотал Антон Антонович, наткнувшись на листок, испещренный нотными знаками.

Под лупой нотные знаки были похожи на засушенных червей.

— Понятно что-нибудь? — участливо спросил Лев Васильевич, наблюдая за действиями пристава.

— Понятно, что часов нет, — важно объяснил Антон Антонович. — А музыка есть. Вы кого-нибудь подозрительного не видели здесь вчера?

— Кого?

— Не знаю-с. Кого-то незнакомого... Черного человека, например?

Лев Васильевич отрицательно покачал головой.

— А где же сами Петр Ильич?

— Он репетирует с хором в церкви...

— Вот я и говорю, — с удовольствием подтвердил пристав свою прежнюю мысль. — Часов нет, а музыка...

Он наклонился к полу под столиком, внимательно осмотрел его и даже понюхал.

— Кто-то ходил здесь босым, — сообщил он с удовольствием.

— Никто из нас босыми не ходит, — пробормотал Лев Васильевич.

Глаза Антона Антоновича затуманились.

— Мы с Петром Ильичом как композиторы развиваемся в одинаковом направлении. То, что он написал на этом листке, очень напоминает мою новую пьесу... Извольте сравнить.

Лев Васильевич стиснул зубы...

Не дожидаясь ответа, Антон Антонович раскрыл свой чехол и вынул из него виолончель...

* * *

С хоров церкви Петра и Павла неслось нечто восхитительное. Пусть сам хор и был неказистым, не очень умелым и состоял исключительно из своих прихожан, но музыка говорила сама за себя. Отец Александр почти плакал, выпевая написанные Петром Ильичем ноты. Даже иконы в церкви, казалось, глядели весело и празднично. А дирижировал хором сам Чайковский.

Божественные звуки вылетали на улицу, и теплый июньский ветер разносил их по округе. Музыку слушали коровы и овцы. Пчелы садились под нее на цветы. И Антон Антонович шел на нее в трансе, в гипнотическом состоянии, как вампир идет на запах крови.

Церковь становилась все ближе и ближе. В висках у пристава кипело и стучало. Но вдруг на пути его возникла взъерошенная женщина в мятом платье. Если бы Антон Антонович осмотрел ее подол, то заметил бы явственный след от тины.

Пристав попытался отстранить ее, обойти, но женщина перегородила ему дорогу и, подбоченившись, спросила:

— Неужели вы верите этой французской шансонетке?

Антон Антонович ступил на обочину, сделал дугу, но женщина схватила его за руки:

— Не теряйте даром времени, а лучше арестуйте его самого!

— У вас в волосах водоросли, — сухо сообщил Антон Антонович. — Вы, случайно, не из реки?

— Из реки, — созналась она. — А что в этом предосудительного?

Пристав пожал плечами.

— У нас в прошлом году много утопленниц было. Несчастная любовь и все такое. Климат наш, говорят, способствует страстям-с. Я их зову офелиями...

— Я не Офелия, я Антонина Ивановна Милюкова, законная супруга Петра Ильича, — созналась женщина.

— Понял-с, — сказал пристав, прибавляя шаг.

— Не ищите похитителя часов. Это он сам их у себя украл, — уцепилась за рукав она.

— Зачем-с?

— Чтоб приковать к себе общественное внимание! Он без него не может.

— Ужасно, — пробормотал Антон Антонович.

— Еще как! — согласилась Офелия. — А жить на деньги этой распущенной фон Мекк не ужасно? Он говорит «меценатка», а все знают, что любовница! И украсть у самого себя ее подарок — лучшее средство заставить людей вертеться вокруг да около... Как планеты вертятся кругом Солнца!

— Логично, но вряд ли. Это же низкий поступок. А Петр Ильич — натура высокая...

Милюкова на это бешено захохотала.

— Все гении-с — натуры высокие, — сказал пристав и зачем-то погладил себя по лысине.

— Он не гений, — выдохнула Антонина Ивановна. — И не человек. Только одна я знаю, кто он есть на самом деле.

Антон Антонович нарочито кашлянул, выражая тем самым свое смущение.

— Знаете, что я нашла в своей постели после первой брачной ночи? — доверительно шепнула она. — Птичье перо!

— Перо-с? — удивился пристав. — Отчего же? Откуда прийти перу-с?

— Оттуда, — со значением сказала женщина.

— Значит, вы утверждаете, что Петр Ильич не человек, а птица? — замкнул логический ряд Антон Антонович.

— Птица, — подтвердила Милюкова.

— Но если он птица, то его место в клетке. В зоологическом парке.

— Именно.

— Мы не позволим какой-то птице выдавать себя за человека, — отрезал пристав, пытаясь завершить этот странный разговор.

Вместе они подошли к церкви. Нищие, сидящие на паперти, протянули к ним свои немытые ладони. Антон Антонович как истинный христианин положил в них копеечки. А Милюкова ничего не положила, потому что ее карманы оказались пустыми, даже рыбы в них не нашлось.

Они прошли в церковь, тихонько встали у входа. И оба были потрясены великой музыкой, льющейся с хоров.

Антон Антонович открыл рот...

— Полное падение таланта, — торжествующе шепнула ему Милюкова.

Пристав на всякий случай кивнул...

— На сегодня все, господа, — сказал Петр Ильич, завершая репетицию, — Спасибо всем.

Кажется, он был не совсем доволен.

Отец Александр хотел подойти к нему, но видя, что Петр Ильич не в настроении, осекся, махнул рукой...

Чайковский быстрым шагом вышел из церкви, перекрестился на образ и надел на себя «шапку-невидимку». На этот раз «шапка» не подействовала. К нему подбежала Антонина Ивановна и сказала возбужденно:

— Мои финансовые дела в полном расстройстве! Даже убогим подать нечего...

Петр Ильич, не говоря ни слова, полез в бумажник и отдал ей почти все его содержимое. Торопливо, чтобы муж не заподозрил ее в корысти, Милюкова тут же начала раздавать полученные деньги нищим.

Чайковский прибавил шаг и выбежал за церковные ворота. Здесь он немного отдышался, стал идти медленнее... Внезапно кто-то нежно взял его за руку.

— Божественно... Я потрясен, раздавлен.

Перед ним стоял Антон Антонович.

— В самом деле?..

— Просто нет слов.

— А мне кажется, что все неудачно... Неудачно! — с тоской произнес Чайковский. — Какая мука — писать духовные сочинения...

— Знаю, знаю-с, — пропел пристав, не отпуская его руки. — Я ведь сам пробовал писать духовное... И знаете, на какие стихи? На Нагорную проповедь Спасителя нашего...

— Вот как? Я бы никогда не осмелился.

Они пошли вместе. Антон Антонович придерживал Чайковского за локоть столь бережно, как будто он был стеклянный и мог того гляди разбиться.

— А я смог. Я ведь специалист по камерной музыке, — со значением сказал пристав. — Что делать, так сложилась жизнь. Днем кого-то пристраиваешь в камеру, а ночью сочиняешь музыку.

— Я ночами почти не пишу, — сознался Петр Ильич. — Одно время писал, а потом бросил. Расстраиваются нервы, все внутри трясется, люди перед тобою как призраки...

— Когда же вы пишете?

— Когда придется. Во время прогулки, обеда или ужина... Все бы ничего, но часто получается клочками... Фрагментарно. Я от этого очень страдаю, — сознался Чайковский.

— Со стороны не заметно-с... Я давно собирался спросить вас, Петр Ильич, какой инструмент в оркестре вы считаете главным?.. Осторожно, не наступите в дерьмо-с, — и пристав бережно провел Чайковского мимо коровьей лепешки.

— Разные. В разное время... Но сейчас мне кажется, что главный инструмент тишина. Пауза, — сознался Петр Ильич.

И здесь Антон Антонович шепнул ему интимно, как признаются в сокровенных грехах:

— А я с детства мечтал играть на барабанах!

И покраснел...

* * *

— ...Там-там-та-та!..Там-там-та-та, там-там-та-та, там-там — та-та!.. — пели они вместе кусок из Первого фортепьянного концерта Петра Ильича, входя в усадьбу. — Там-там-та-та, там-там-та-та!..

Из-под ног брызнула кошка и с мявом бросилась вон.

Пришли в гостиную, Петр Ильич сел за фортепьяно.

— Ну, показывайте, — сказал он с азартом, — что вы там накропали.

— Опус пятьдесят четвертый, — прочел, зардевшись, Антон Антонович, — для виолончели и фортепьяно.

Чайковский взглянул на ноты и поморщился.

— Что ж... Давайте попробуем.

Он взял мощный аккорд.

Зажав между коленей виолончель, становой пристав начал перепиливать ее пополам.

— А часики пропавшие... Сколько лет с вами? — прокричал он.

— Года полтора, — ответил Чайковский, не переставая играть.

— Ага, ага... И ни разу не ломались?

— Ни разу... — Петр Ильич вгляделся в партитуру. — Трудное место, — заметил он.

Пристав счастливо засмеялся.

...Стоял душный июньский вечер. В воздухе за окном висела мошкара. Внутри дома жужжали мухи. Николай Васильевич не знал точно, гессенские они или шведские, и от этого дурел еще больше. Он пытался сосредоточиться на «Городе солнца», но мухи и безумные аккорды, несущиеся из гостиной, мешали ему, путали мысли. Он схватился за голову, чувствуя, что сходит с ума.

Выбежал из своего кабинета и натолкнулся в коридоре на заплаканного племянника.

— А было бы хорошо, если бы дядя Петя уехал... — внезапно сказал мальчик.

Николай Васильевич мрачно сдвинул брови и ничего не ответил. Он вышел на улицу, сел на врытую в землю скамейку, но и тут не смог читать, потому что пассажи музыкантов все равно достигали его ушей.

Тогда он побежал прочь, будто гонимый ветром. Пробегая мимо лаборатории брата, которая находилась в специальной пристройке, замедлил шаг... Черная мысль коснулась его души.

Николай Васильевич тронул ручку двери... Она оказалась незапертой. Осторожно пройдя в лабораторию, он осмотрел многочисленные банки и колбочки. Внутри них что-то шевелилось, чмокало, кипело. Единая нерасчленимая жизнь бушевала там, и Николаю Васильевичу стало нехорошо. Кровь ударила в голову. Он размахнулся своей палкой и сбил ею несколько банок. Обезумев, начал топтать содержимое, размахивая руками...

И вдруг музыка прекратилась. Наступила давящая тишина. Николай Васильевич застыл с поднятой ногою...

* * *

В темном небе висела огромная полная луна с лицом заспанной и капризной красавицы. В ее бредовых лучах была видна каждая травинка, каждый листок на дереве.

Лев Васильевич в своей спальне заряжал двуствольное ружье. Зарядив, хотел выйти. Глаза горели угрюмой решительностью, лицо было темным, как у палача.

Александра Ильинична беззвучно бросилась ему в ноги. Он постарался отстранить ее с пути, но она не пускала, волочилась за ним.

— Уйди, Шура, — пробормотал Лев. — Я должен это сделать...

Александра Ильинична не отвечала, а только крепче обнимала его за ноги. Ему пришлось поднять ее с пола и уложить на кровать.

И здесь решительность оставила Льва Васильевича. Внутренне обессилев, он сел на краешек постели и схватился за голову руками. Тогда Александра Ильинична прижалась к нему и начала целовать.

— Что-то не то... Да, Шура? — неуверенно, словно мальчик, спросил он.

— Все то, все то... — страстно говорила она, целуя.

— Тяжесть какая-то на душе.

— Это из-за Пети, да? — тихонечко спросила Александра Ильинична.

— Нет... Не из-за него. Разве Петр Ильич разгромил мою лабораторию? — опроверг ее предположение муж, но сделал это слегка неуверенно, сомневаясь.

Александра Ильинична вдруг беззвучно заплакала.

— Что с тобой, Шура?

— Думаешь, мне просто, — сказала она, — всю жизнь думать только о нем, ловить его каждый взгляд, каждый вздох?.. «Как спал, Петенька? Не болит ли голова, Петруша?.. Я записала то, что ты вчера наигрывал, посмотри»... При том, что он иногда глядит на меня так странно... Вижу, что не узнаёт. Будто бы я из стекла или вообще без души... Как вещь.

— Первые годы нашей женитьбы я ужасно ревновал тебя к нему, — сознался Лев Васильевич. — Но потом смирился. Ты убедила меня в том, что он — гений.

— А ты что, сомневаешься? — тревожно спросила жена.

— Не сомневаюсь... Дело не в этом. Если даже и гений, то почему мы должны подчинять жизнь ему? Я ведь в музыке ничего не понимаю. А брат Николай вообще ее не переносит... Дело не в том, гений ты или нет, а просто нужно относиться друг к другу по-человечески, не плясать на задних лапках... Уважать. В общем, не знаю. Ну чем, скажи мне, пожалуйста, чем уж так Петр Ильич отличается от любого из нас? Он, что, лучше тебя? В нем больше любви или разума?.. Отчего же тогда мы должны любить его больше, не встречая с его стороны ответа?.. Не понимаю.

— Когда появился Алеша, — прошептала Александра Ильинична, — мне казалось, что я стала свободнее, меньше зависима от брата. А потом Петя стал сниться почти каждую ночь. А когда он топился от этой самой его супруги... ужасная баба!., мне плохо с сердцем было, хоть находилась я за тысячу верст... помнишь?

Лев Васильевич кивнул.

— И я знаю, что, несмотря на все неудобства, которые он нам доставляет, мы чем-то ему обязаны.

— Не обязаны.

— Обязаны! — повысила голос Александра. — Мне Бог так сказал, что обязаны!.. Я за него жизнь отдам, — добавила она.

Лев Васильевич крякнул. Вышел на балкон, прицелился и выстрелил из двустволки в луну.

* * *

Чайковский вздрогнул. Он стоял у открытого настежь окна, и ему показалось, что кто-то стрелял из ружья.

За спиной его сидел Алексей и при свете масляной лампы считал на столе банкноты.

— В этот раз прислала на две тысячи меньше, — сообщил он. — Что-то ваша обожательница скуповата. Что мы будем делать, когда она вовсе разорится?

— Пошел вон, — просто сказал ему Петр Ильич.

— Иду-с, — смиренно ответил Алексей. — И вот еще что... Я вашу партитуру исправил в одном месте-с. Так певчим удобнее будет завтра...

Он протянул Чайковскому листок с нотами.

Вышел из комнаты и бесшумно затворил за собою дверь.

Чайковский бегло взглянул на поправку Алексея, обмакнул перо в чернила и жирно зачеркнул ее. Потом, подумав, зачеркнул всю страницу и бросил листок в топящуюся печь.

Несмотря на теплую ночь, его по-прежнему знобило. Накинув на плечи одеяло, он подошел к окну. До его ушей донесся чей-то игривый смех.

— ...Боляче! — пробормотал в темноте девичий голос. — Як когут клюешся!

Она снова засмеялась.

— Ти горячая, як грiлка... — прошептали в темноте.

На этот раз шептал юноша.

Чайковский замер у подоконника, боясь обнаружить себя.

— Не щипатися мене, я тобi!...

Под окном послышалась возня, какие-то сладкие звуки... Потом раздалась оплеуха.

— Ти менi плаття порвав, — сказала она, запыхавшись.

— А ти менi губу вiдкусила, — басом сообщил юноша.

Они снова захохотали. Здесь Петр Ильич потерял терпение и крепко закрыл окно. Сел за столик, на котором была сложена пухлая пачка денег, задумался...

Глаза его сделались слезливыми. Жуткая тоска подкатила к сердцу. Он вышел в коридор и отправился в детскую. На цыпочках приоткрыл дверь, тихонько вошел в комнату и пробормотал:

— Я пришел пожелать вам спокойной ночи!..

Дети вздрогнули. А он начал подходить к кроватям, целовать их в лоб и крестить...

Луна на небе подернулась легким облачком.

* * *

Поутру она исчезла, слилась с розовым небом.

А в церковь Петра и Павла со всех концов города потянулись нарядно одетые люди. День не был праздничным в строгом смысле слова, но он был знаменательным для жителей Каменки, так как сегодня на утренней службе исполнялось духовное сочинение знаменитого Чайковского «Благонамеренный Иосиф».

...Отец Александр поставил цветы около мироточившей иконы и внимательно вгляделся в ее лик. На этот раз Богоматерь была спокойна и признаков чудес не показывала. Перекрестившись и вздохнув, батюшка пошел на хоры.

Там уже маялся Петр Ильич и через маленькое окошечко смотрел на прибывающую, как наводнение, толпу. Сверху он видел, что пришли почти все его знакомые по городу, включая пристава и жену Антонину Ивановну.

— Сон сегодня приснился, — прошептал Петру Ильичу отец Александр. — Чудной такой... Стоит у меня в печке разведенное тесто. И вдруг квашня оживает, выпрыгивает из миски и начинает плясать. Руки в боки и пошла!.. К чему бы это, как вы думаете?..

— Не имею понятия, — пробормотал бледный Чайковский.

— К вашему сегодняшнему успеху, Петр Ильич!.. К оглушительному триумфу, вы уж мне поверьте!..

— Ничего не выйдет, — сказал вдруг Чайковский дрожащим голосом.

Отец Александр вздрогнул от этих слов и перекрестился.

— Не пройдет... — прошептал Петр Ильич.

Пальцы его тряслись.

А внизу уже яблоку негде было упасть. Толпа находилась в радостном ожидании триумфа. Одна лишь Антонина Ивановна скептически поджала губы, борясь с завистью в своей душе и вместе с тем желая супругу хоть частичного неуспеха.

— Ну, Петр Ильич, с Богом, — прошептал отец Александр и поцеловал Чайковского в щеку.

Служба началась... В церкви повисло сосредоточенное ожидание чуда.

Петр Ильич взмахнул руками. Но его волнение, его внутренняя дрожь, как и следовало ожидать, передалась певчим. И вместо стройного вступления голосов раздался одинокий женский возглас:

— С дре... — и тут же прервался.

Снизу из толпы до Петра Ильича долетел кашель.

— Снова... — прошептал он ни жив ни мертв.

— С дре... — пропел одинокий голос, на этот раз другой хористки, и замолчал, не докончив слова.

Другие даже не сделали попытки поддержать ее.

В толпе заплакал ребенок. Чайковский побледнел, схватился за голову. Худшие его предчувствия сбывались, как в кошмарном сне.

— Еще раз... — пробормотал он, взмахнул руками...

Молчание было ему ответом. Чувствуя, что все пропало, псаломщик заголосил молитву.

— А-а!!.. — коротко и дико, как тяжело раненый зверь, вскричал Петр Ильич.

Сбежал с хоров, агрессивно, с неимоверной силой растолкал толпу перед собой, даже повалил на пол какую-то бабку. Выскочил на улицу и побежал...

— Петя, Петечка!! — услышал он за спиной.

Остановился. Лицо его перекосилось от приступа гнева. Позади стояла Антонина Ивановна Милюкова, расстроенная, кажется, не меньше, чем он.

— Все будет хорошо, — сказала она с придыханием. — Ты — лучший!..

— Почему вы преследуете меня?! — вскричал Чайковский. — Проследила от самого Петербурга... Сволочь!

И наотмашь ударил супругу по лицу. Антонина Ивановна села на землю не столько от силы удара, сколько от удивления.

— Христиане, ратуйте, — прошептала она. — Убивают!

Но Петр Ильич этого не слышал. Он побежал со всех ног куда глаза глядят.

* * *

Часы пробили семь. В темной гостиной дома Давыдовых собралась почти вся семья, включая отца Александра и Антонину Ивановну Милюкову. Находился здесь и Антон Антонович, который беззвучно барабанил по столу кончиками пальцев и смотрел в задумчивости в окно. Только Петр Ильич отсутствовал.

Александре Ильиничне было нехорошо. Она прилегла на кушетку, и муж ставил ей на лоб компресс от мигрени.

— Ты не волнуйся, Сашенька, — успокаивал Лев Васильевич. — Вспомни, как было в прошлом году... Петр Ильич уходил в лес на целый день, и мы почти не волновались. А однажды он куропатку поймал голыми руками, помнишь?

— Нет, сейчас не то... Боже мой, спаси и сохрани! — шептала несчастная женщина.

В гостиной висело тревожное ожидание неприятности.

— Был у нас один самоубийца, дядька Павло, — подал вдруг голос Николай Васильевич.

— Самоубийца? — вздрогнула Александра.

— Ну да. Кузнец. Вы разве не помните?

Александра Ильинична глубоко вздохнула и ничего не ответила.

— Гордец был страшный. И способ для переселения на тот свет избрал удивительный — проглотил раскаленную кочергу.

Николай Васильевич обвел общество глазами, наслаждаясь произведенным эффектом.

Люди подавленно молчали. Отец Александр опустился на колени перед образами и начал горячо молиться.

— А проглотил из-за зависти, из-за гордости, да-с. Приревновал, видите ли, к колесу петербургского экипажа. Я, говорит, лучше могу сделать, прочнее и легче. Подняли его тут на смех. А он человек был обидчивый, взял и проглотил кочергу, вот-с. А после себя в качестве завещания оставил сделанное колесо. Прочное и легкое. Оно уже двадцать лет как служит.

— Что вы хотите сказать? — с подозрением спросил Лев Васильевич.

— Я хочу сказать, — возвысил голос старший брат, — что этих самоубийц жалеть нечего. Все они гордецы и мелочь. По блажи душевной с жизнью расстаются, только и всего.

— Это он вовсе не из-за своего сочинения сделал, — подала голос Милюкова, — а из-за золотых часов... Подумаешь, пропали. Господи, какая низость!

Похоже, что она говорила о самоубийстве как о деле вполне решенном.

Александра Ильинична на кушетке начала задыхаться и ловить ртом воздух.

— А смогли бы вы, Антон Антонович, расследовать убийство? — спросил Лев Васильевич пристава. — Или самоубийство? — пояснил он.

— Расследуем то, что должно... — уклончиво ответил Антон Антонович.

Поднялся из-за стола и куда-то ушел.

— А все-таки хорошо, господа, когда тихо, — сладко прошептал Николай Васильевич.

Никто не ответил ему.

* * *

Собиралась гроза. Поднялся довольно сильный ветер и крутил пыль. Листы на липах трепетали и звенели, будто сделанные из хрусталя. Со стороны реки Тясмин на усадьбу ползла жирная черная туча.

Антонина Ивановна Милюкова шла в город. Шла размеренно, решительно, размахивая руками, как солдат.

Миновала площадь, приблизилась к церкви. Вечерняя служба заканчивалась, и многочисленные нищие на паперти собирались расходиться на ночлег.

Антонина Ивановна прошла за церковную ограду. Вдруг обессиленно рухнула на пыльные камни паперти.

Хромые и увечные с удивлением обступили ее, потому что Антонина была явно не из их круга.

Она же вся сжалась, подогнула ноги под себя и, обхватив голову руками, громко всхлипнула.

— Ты чего?.. — не понял ее русский мужик на костыле, который был здесь за главного.

— Да плохо все, — сказала Антонина, как о само собой разумеющемся. — Гибну...

И доверительно сообщила:

— Я его очень люблю. Жить не могу без него.

Убогие понятливо молчали.

Какая-то расторопная старушка тем временем, пользуясь всеобщим замешательством, вырвала у нее из уха сережку. Антонина Ивановна вскрикнула от боли. Мужик же расторопно ударил старушку костылем. Та, выронив сережку, побежала в глубь двора...

— Не плачь. На!.. — и калека возвратил сережку Антонине.

— Да я не от этого... Не от этого! — Антонина Иванова стала искать в вырезе платья носовой платок, но не нашла.

Хромой мужик протянул ей какую-то грязноватую тряпку, и Антонина громко в нее высморкалась.

— Не вернется, руки на себя наложу, — сообщила она. — Мне страшно без него... Смотрю на пустой стул и думаю: — Петенька на нем сидел. Что-то сочинял... О чем-то мечтал. Смотрю на подушку — он на ней лежал... Его гениальная голова лежала. А сам он был в это время далеко... В своих мыслях. Меня это сильно нервировало. Что он, когда рядом, на самом деле далеко, а я на самом деле рядом. Когда он далеко... Ведь так нельзя, понимаете?

Нищие сокрушенно молчали.

— Но потом я подумала, — продолжила Милюкова дрожащим голосом, — что из того? Ну что здесь страшного? Пусть он далеко, когда он рядом... Может, он меня возьмет когда-нибудь в это свое далеко. И мы будем по-настоящему вместе, в этом его славном далеке... И даже смерть не разлучит нас. И Бог простит, и одарит...

Она замолчала.

— Понимаем, — сказал мужик на костыле.

Антонина Ивановна вытерла слезы тряпкой.

— А сейчас с ним произошла беда... У него украли его любимые часы. Петр Ильич ведь не человек... Вы знаете.

— Знаем, знаем... — согласились нищие.

— И всякая житейская пошлость его коробит. Я бы сама купила ему часы, да нет денег. Рассчитываю на ваше милосердие...

Милюкова остановилась и перевела дух.

— Что ж, христиане, — пробормотал калека на костыле, — поможем дамочке. Складывайтесь, убогие!..

И вложил в руку Милюковой банкноту.

И десятки других рук потянулись к ней, и в каждой была почетная мелочь, заработанная тяжелым трудом...

* * *

Антон Антонович тем временем в задумчивости бродил по аллеям господского парка. На лысину ему свалилась капля. Пристав поглядел в небо и заметил край черной тучи, которая грозила неприятностями в самое ближайшее время.

Пошел дальше. Взгляду его попалась мраморная Венера с отбитым носом. Антон Антонович внимательно осмотрел ее промежность и покачал головой.

Путь без определенной цели вывел его к полянке, на которой, несмотря на приближающийся дождь, играли крестьянские дети. Они строили песочный город. Мальчишка лет десяти делал у игрушечной церкви купол, обматывая его золотой цепочкой, принадлежавшей явно не ему. У крестьянских детей не может быть драгоценностей...

Сердце пристава екнуло, как у гончей. Он наклонился и вырвал из рук мальчугана золотую цепочку.

— Отвечай, где взял! — гаркнул Антон Антонович столь страшно, что от его голоса рассыпалась песочная пирамида.

Мальчишка надул губы...

— А я вот тебе! — пристав взял его за ухо и поднял с земли.

— Пусти, бо-оль-но!.. — зарыдал мальчишка.

— Откуда взял? Где остальное?! — орал Антон Антонович.

— Мишка-Молибога дал, — плакал мальчуган.

— Мишка? А часы дал, где часы?!

— Нету. Цепочку дал, а часы не-ка...

— Погоди. Я еще до вас доберусь, — погрозил детям пальцем Антон Антонович, сунул цепочку в карман и быстрым шагом пошел к дому.

На душе стало легко. Пристав был доволен собой. Подойдя к усадьбе, он услышал истерический вопль Александры Ильиничны, несущийся из раскрытого окна:

— Он никогда не вернется!..

И звук разбитого стекла.

* * *

Лес начинался сразу за усадьбой на косогоре и состоял из гигантских лип и дубов, кое-где прореженных соснами. Был он с живностью, встречался даже медведь, а уж зайцев и лисиц вообще никто не считал.

Алексей вступил под его темные своды и пошел просто так, по тропинке, туда, куда звало его сердце.

— Петр Ильич! — закричал он в чащу. — А-у!!..

С ветки сухой сосны каркнула ворона. По тому, как зашелестели верхушки темных деревьев, Алексей понял, что пошел дождь. Смеркалось на глазах. Тропинка перед ним гасла, как свечной огарок.

— Петр Ильич! — снова подал он голос. — Отзовитесь!

В ответ ему прозвучал далекий гром. Налетевший порыв ветра отряхнул на голову Алексея капли воды.

— А-у!!.. — крикнул он без всякой надежды.

Ему показалось, что в кустах что-то есть, что-то ворочается, может быть, и человек. Он сошел со своей тропинки, тут же оступился, и из-под ног его брызнула прочь какая-то тварь, похожая на зайца.

В кустах ему опять почудился человек. Алексей подошел ближе... Раздался сухой металлический щелчок. Алеша упал на спину и закричал от боли. Нога его оказалась в огромном капкане.

* * *

Гроза усиливалась. Гром грохотал беспрерывно, деревья в лучах молнии перемигивались на сотни верст. Весь лес ходил ходуном и звучал, как большой оркестр. Так, во всяком случае, казалось Петру Ильичу. И хоть он вымок до нитки в первые же минуты ненастья, но пьянящий восторг стихии переполнял душу и заставлял смеяться и плакать.

В дубах ему чудился контрабас. В кустах пели скрипка и фагот. Барабаны обрушивались с неба, и молния со звоном литавр падала под ноги. Холмы переходили в овраги, в глубокие ямы, усеянные прошлогодней листвой. Петр Ильич, расставляя руки, как крылья, бежал вниз, падал и на четвереньках взбирался на косогор.

Земля под ним выгибалась, как одеяло. За спиной загорелось дерево, потому что молния ударилась в него. Чайковский был счастлив...

Однако, когда с неба обрушилась буквально лавина дождя, идти стало чрезвычайно трудно. Земля размокла, превратившись в болото. Петра Ильича трясло. Он вымок до нитки, как не вымокают в реке.

Но ему повезло. Он увидел перед собою какой-то свет, какие-то бледно-медовые отблески на траве и понял, что не погибнет.

Это была сторожка лесника. Толкнув тяжелую дверь, Чайковский спотыкнулся о порог и чуть не сломал себе шею.

...Внутри горела неяркая масляная лампа. На стенах были развешены пучки сухих трав. Ни стола, ни стульев. Пустота, напоминающая баньку. У стены длинная деревянная лавка, уткнувшаяся в двухэтажную лежанку наподобие тюремных нар. Вместо образов в углу — паутина.

С первого этажа лежанки шел какой-то дым. Чайковский напряг глаза и увидел смутно человеческую фигуру, до пояса укрытую каким-то тряпьем. Незнакомец курил трубку и был наголо обрит. Черты лица Петр Ильич не различил, а обратил лишь внимание на длинный горбатый нос, который доставал почти до верхней губы.

Чайковский хотел сначала поздороваться, но что-то насторожило в леснике, его неподвижная сосредоточенность внушала страх. Петр Ильич тихонько сел на скамью и, чтобы согреться, обхватил плечи руками. По крыше сторожки бил дождь, как бьют камни.

— Там-та-та-та, — вдруг явственно пробормотал лесник. — Там-та... Ра-рам!

Затянулся колючим дымом.

— Ра-рам! — выпустил из себя облако и повторил: — Ра-рам...

Но менее уверенно. Здесь его мутные сонные глаза скользнули по фигуре гостя.

— Ты кто? — внезапно спросил он по-немецки.

Петр Ильич немного знал немецкий язык, но понимал больше, чем мог сказать.

— Человек, — ответил он.

Лесник сморщился, будто эта новость не слишком его обрадовала.

— Немец, что ли?

— Не немец, — сказал Петр Ильич. — Просто так, прохожий.

— Хорошо, — лесник сел на своей лежанке и внимательно вгляделся в черты позднего гостя. — Не люблю немцев. Француз?

— Кто я, не знаю, — искренно признался Чайковский. — Но я живу в России.

Незнакомец выбил себе на ладонь горящие угли из трубки и зачем-то положил их в карман.

— На немецком говорят одни лошади, — сказал он. — И то в основном жеребцы. А коты — все французы. Разве не так?

Чайковский пожал плечами, все более изумляясь.

— А вы что... Давно из Германии?

— Лет сто как там не был, — махнул рукой лесник. — А на немецком говорят в других местах. И то — обслуживающий персонал... А я ведь тебя знаю! — прищурился он. — Точно, знаю. Для тебя уже и место готово. Мне показывали. Сказали, место для одной важной особы. Вроде меня, — добавил он, хохотнув.

— Я никуда не собираюсь. И нового места мне не надо, — отчего-то обиделся Петр Ильич.

— Это тебе только так кажется. А настроение накатит, и захочется. Еще как. На новое место... — лесник поднялся, подошел к Чайковскому и склонился над ним, внимательно рассматривая. Провел рукою по волосам. — С волосами попрощаешься. Будешь таким же бритым, как я.

— Вы говорите про тюрьму?

— Если бы про тюрьму... — незнакомец сел рядом. — Я там все время. Только в такие вот бурные ночи меня отпускают, и я могу лежать здесь. Пока гроза, пока шумит ветер...

Он внезапно обнял Петра Ильича за плечи.

Чайковскому стало ужасно грустно. Он опустил свою голову к коленям.

— Я догадываюсь, кто вы... Только я никогда не думал, что вы попадете... в ад!

— Правильно, — тряхнул головой лесник. — Напрямик в пекло! — и хохотнул.

— И это при вашей божественной одаренности? При... гениальности? — не поверил Чайковский.

— А причем тут гениальность? — не понял бритый. — Гениальность здесь совершенно ни при чем. Правда, за «Дон Жуана» мне обещали скостить срок. Но «Волшебная флейта» потянула вниз... в общем, не скоро еще, — признался он.

— Не верю, — всхлипнул Петр Ильич. — Не могу поверить...

Он был расстроен, как маленький ребенок. Лесник снова хохотнул и вдруг что-то запел по-немецки, дурашливо и кривляясь. Чайковский узнал в этом любимого «Птицелова».

— Не совсем правильно, — пробормотал он. — В финале...

— Это моя новая редакция. А разве стало хуже?

Чайковский не ответил.

— Ты пойми, — сказал лесник, тиская Петра Ильича, как женщину, — у них там счет особый. И заслуги в так называемом искусстве не играют никакой роли.

— А что такое искусство? — задал вопрос Чайковский.

— Это тебя волнует?

— Волнует, — искренне признался Петр Ильич, вырываясь из страстных объятий. — Искусство и жизнь... Могут ли они мирно существовать внутри одного человека? Может ли человек при этом жить достойно... Не кидаясь в крайности? Как все живут?

— Все живут в свинстве, — сказал лесник. — Твое высокое искусство не искупает дурной жизни. И свинья может под музыку хрюкать, — он снова грубо захохотал, поднялся со скамьи и начал разминать затекшие суставы, махать руками, приседать...

— За свинство и гений, и ничтожество платят одинаково. А если ты свинья и еще стишки пописывал, то совсем худо. Это еще более отяготит тебя, утащит вниз и... — лесник не договорил.

Подошел к Чайковскому, начал пихать его, щекотать и тормошить, стараясь развеселить.

— Оставьте меня ради Бога! — взмолился Петр Ильич. — Вы хотели сказать что-то важное...

— Ничего важного я не хотел сказать, — отрубил длинноносый, становясь серьезным. — Вопрос гения — вовсе не вопрос искусства, а вопрос образа жизни. И пока мы не разрешим его, мы будем маяться, страдать и здесь — на Земле, и там... И-го-го! — закричал он, как индеец, приложив ладонь к губам. — А черни, черни искусство вообще не нужно. Для нее занятие искусством непонятно и даже преступно. А те, кто что-нибудь понимает, вмиг сделают из тебя икону и начнут поклоняться... И после смерти тебя спросят: «Зачем допустил? Соблазнил малых сих?» — незнакомец внимательно посмотрел в глаза Петру Ильичу. — Ты еще ничего не понял? Страшное давящие одиночество, скрывание своей души от других, чтобы не разгадали...

— Это я-то не понял, я-то? — с обидой произнес Петр Ильич. Лесник снисходительно похлопал его по плечу.

— Ну, это я загнул, — признался он. — Ты должен что-то понимать... «Времена года», сказочка про лебедей... неплохо для начала, а?..

— Про лебедей это вообще... дичь, — прошептал Чайковский. — Я думал, хоть денег немного принесет... Так нет! Знаешь, как унизительно, когда нет денег? — Он надул губы и стал похож на ребенка.

— Могу дать тебе один совет, — и лесник хитро прищурился. — Когда нет денег, пей на чужой счет. А когда деньги есть, вообще не пей... — он сморщился, как от нестерпимой боли. Пробормотал после паузы: — У тебя есть будущее, и пьески твои не лишены изящества... Но если ты не придумаешь про свою жизнь, то кончишь как собака.

— Что придумать про жизнь, что?!.. — с надрывом спросил Петр Ильич.

— А это тебе виднее, что... — уклонился от ответа незнакомец. — Придумай что-нибудь, чтобы не выглядеть дураком в глазах неба и земли... Э-эх! — добавил он с тоской. — Кто мы? Падшие ангелы, подделывающиеся под людей. А пишем лишь за тем, чтоб оправдаться...

Он снова сморщился.

— Что с вами?

— Голова раскалывается. Перемена климата, отвык от Земли... Там у нас все по-другому...

— Я давно собирался у вас спросить, — страстно сказал Чайковский. — Что у вас вышло с Сальери?

— А что с Сальери? — насторожился длинноносый.

— Ну, вся эта история...

— Сальери мне очень сильно помог, — сообщил лесник со значением.

— Чем?

— Не твоего ума, чем... Знаешь, что я тебе пожелаю?

— Что?

— Чтобы на тебя нашелся порядочный убийца!.. Потом легче будет!

Он захохотал, но тут же прервался. Сказал с раздражением:

— Ну, хватит. Гроза скоро пройдет, а я еще ничего не успел. Пойдем полетаем!

— Как это?

— По воздуху. Как полагается в такие ночи. А потом я уйду.

Петр Ильич был в сильнейшем смущении. Но искус оказался настолько велик, что губы против воли ответили:

— Да.

Моцарт захохотал. От его трубного смеха дверь сорвалась с петель, в дом влетел ветер, загудел и вышиб вон стекла и рамы. Вдвоем, будто осенние листы, они вынеслись вон. Чайковский почувствовал на своем лице влагу от мокрой травы. Он не увидел ни себя, ни Моцарта. Оба они превратились в ветер.

* * *

Теперь Петр Ильич смотрел вниз глазами ветра.

Можно было сшибать листья с верхушек деревьев невидимыми руками. Можно было пролетать между стволов и, ударившись в низину, подпрыгнуть к самой луне. Можно было гнать волны по Тясмину и разбросать костер рыбаков, притушенный дождем...

Они полетели в город. Заметили Милюкову, которая возвращалась в поместье совершенно мокрая, но все же, сохраняя внешнее достоинство, придерживала правой рукой широкополую шляпу. Петр Ильич сдернул с нее эту шляпу и выбросил в реку.

Достигли железнодорожного вокзала, понеслись над рельсами и обогнали маленький поезд, с натугой кативший по мокрым рельсам.

Но потом решили вернуться. С дикой скоростью достигли поместья Давыдовых, пошли на отчаянный приступ и вышибли окна. Влетели в гостиную, задрали юбки Александре Ильиничне, повалили ее на пол. Сбросили со стола посуду и зашвырнули виолончель Антона Антоновича в угол. Потушили лампаду перед образами.

Вылетели, хохоча и давясь ветром.

Пошли вверх, в облака. Прорвались через их пелену и увидели над собою совершенно чистое черное небо. Холодное и равнодушное, как истина. В середине его горело ледяное солнце сестры Луны. Понеслись к ней, не боясь столкновения, так, чтоб расшибить себе невидимые лбы.

Огненный круг превратился в серую поверхность. На поверхности, как на прикипевшей каше, начали появляться кратеры.

Еще вперед, теперь уже вниз... И — давящая мертвая тишина Безнадежное одиночество.

Петр Ильич, приглядевшись, с удивлением заметил собственные заляпанные грязью ботинки и брюки. Он понял, что материализовался, снова обретя человеческие очертания.

Сделал несколько неуверенных шагов, оставляя в пыли следы от подошв.

Огляделся. Впереди, как крепостная стена, возвышалась воронка кратера. В тени, у самого основания, заметил какое-то шевеление, даже как будто услыхал тонкий писк...

Подошел поближе. Спиной к нему сидел ангел со сломанным крылом. И, как бабочка, ворочался и бился, пытаясь взлететь.

* * *

Складки платья Антонины Ивановны Милюковой развевались в темноте, как крылья. Без шляпы, которую сбил ветер, вся мокрая, она добралась до поместья Давыдовых именно в тот момент, когда буря прекратилась и от грозы остались лишь капли, падавшие с темных деревьев.

В гостиной она застала полный разгром и треснувшую виолончель, валявшуюся в углу. Александра Ильинична запаливала лампадку перед образами. Лев Васильевич собирал с пола листы бумаги и битую посуду.

Антонина Ивановна подошла к столу, выложила на него серебряные часы.

— На золотые денег не хватило. И то в долги залезла, — сообщила она, — Надеюсь, теперь о н успокоится.

— Вы — благородная женщина, храни вас Бог, — с чувством произнес отец Александр и взял часы в руки, чтобы поближе рассмотреть.

— Не трогайте! — закричала она, вырывая часы из его рук. — Что если и эти пропадут?!

— Тогда подарим ему стенные, — желчно сказал Николай Васильевич.

— Не придется, — раздался чей-то голос из дверей.

Они оглянулись. Это был Антон Антонович, который ввел в гостиную долговязого парня, держа его за ухо. Вслед за ними шел явно нетрезвый мужик, ругавшийся по-черному.

Пристав вытащил из своего кармана золотые часы Петра Ильича и положил их на стол рядом с серебряными, которые купила Милюкова. Мальчишка громко рыдал.

— Говори, зачем взял? — гаркнул на него Антон Антонович.

— Просто... iз-за любовi.. На щастя, — плакал вор.

Им оказался Михаил-Молибога, тот самый, который в начале нашей истории исповедовался отцу Александру, признаваясь в странном сне про бородатого ангела.

— Слыхали? — спросил Антон Антонович громово. — Из-за любви идут на уголовные преступления!

— Ну зачем же из-за любви красть? — тихонько сказала Александра Ильинична. — Мы все любим Петра Ильича, но это не значит...

— Это же нигилист, — желчно прервал ее Антон Антонович. — Что ж, Сибирь ему и кандалы. Ты, конечно, будешь возражать, молить о снисхождении? — обратился он к пьяному мужику и представил его: — Это отец ихний...

— Ни боже мой, — неожиданно ответил папаша, икнув.

— Как это? — слегка растерялся Антон Антонович.

— Тюрьмы мало. Я его сам задушу... — здесь мужик бросился на сына и вцепился ему в шею.

Александра Ильинична истошно закричала. Пристав и Лев Васильевич кинулись на папашу и с трудом оттащили его в угол.

— Убью, убью подлеца!.. — страшно кричал он. На губах его выступила пена.

— Веревку, — сухо приказал пристав, выворачивая палаше руки.

Пока Александра Ильинична бегала в чулан, пристав вместе с Львом все-таки одолели отца Молибоги. Положили его на пол ничком, а когда Александра кинула им бечевку, то связали руки и ноги, а пристав даже заткнул мужику рот какой-то ветошью.

— Сейчас отведем его в участок, — пробормотал Антон Антонович, тяжело дыша. Он имел в виду Михаила.

— Не надо, — выдохнула Александра Ильинична, покраснев.

— Я того же мнения, — поддержал ее отец Александр. — Милосердия нам не хватает, милосердия, господа...

Лев Васильевич развел руками, а брат его бросил:

— Наконец-то додумались.

— Но мы не должны этого так оставлять, — возразил пристав. — Иначе Петра Ильича вообще разденут. И он будет ходить голым, голым-с! Каждому захочется взять что-нибудь на память. Пусть не Сибирь, не кандалы, но...

— Да выпороть его, чтоб неповадно было, — брякнул Лев Васильевич.

— Выпороть! — повторил вдохновенно Антон Антонович. — Именно выпороть. Сейчас же, при отце! Чтобы в другой раз подумал, прежде чем взять...

Его предложение не встретило отпора. Даже связанный на полу мужик согласно закивал головой.

— Ложись на пол!.. — приказал Антон Антонович мальчишке.

Тот покорно лег, справедливо понимая, что это не худшее в его непростой ситуации.

Пристав снял с себя ремень. Хотел уже было пройтись им по тощей заднице Михаила, но отчего-то раздумал.

— Может быть, вы начнете? — спросил он вдруг у Николая Васильевича.

— Зачем?.. — не понял тот.

— Ну, по старшинству, так сказать...

— Я, сын декабриста, буду участвовать в телесных наказаниях?!.. — поразился Давыдов-старший.

— А что здесь такого? — не понял пристав. — По-отечески, по-хозяйски, а?..

— Мы — противники всякого насилия, — отрезал Николай Васильевич.

— А почему вы тогда убили Милорадовича на Сенатской площади? — вспыхнул Антон Антонович, вспоминая давнишний бунт. — Ишь ты, стрелять стреляли, а пороть не хотите?..

— Это Каховский стрелял... — пробормотал Николай Васильевич. — И мой отец осудил это злодейство!.. А вы, — перешел он в наступление, — в рудниках нас гноили, вандалы!.. И за что?.. За стояние на морозе?..

— Да ладно вам со своими рудниками!.. — отмахнулся ремнем пристав. — Скучно вам было в Сибири, так и говорите. Без карт и выпивки, без балерин и борделей!..

— Я вызову вас на дуэль!.. — пообещал Николай Васильевич, но как-то без энергии и задора, так что поверилось ему с трудом.

— Тогда вы... — и Антон Антонович протянул ремень брату Льву. Отчего же я?.. — не понял Лев Васильевич.

— Но вы ведь и предложили!..

— Это я в фигуральном смысле. Вспомнил, как пороли студентов в средневековых университетах...

— Ну, кто же, кто же?!.. — потерял терпение Антон Антонович. — Разве что батюшка?..

Только духовное окормление, — напомнил о своей миссии отец Александр.

Дайте мне, Милюкова шагнула вперед и решительно схватила ремень.

Браво, женщина, браво!.. — зааплодировал пристав. — По сусалам его, по сусалам!..

Милюкова шагнула к мальчику и уже руку занесла...

— Что такое?.. — не понял Антон Антонович, чувствуя заминку.

Я всегда хотела иметь детей, — пробормотала она, — от Петра Ильича. Но девочку хотела больше, чем мальчика.

— Вообразите, что это девочка, и порите!.. — подсказал пристав.

— Нет. Я потом. Дурно что-то, жарко... Воды!.. — Милюкова побледнела.

Кажется, вот-вот — и она грохнется в обморок. Александра Ильинична протянула ей наполненный брусничным морсом стакан...

— Пусть отец и порет, — решил Антон Антонович и толкнул ногою связанного мужика.

Тот громко храпел.

— Просыпайся!.. Просыпайся, я тебе говорю!.. — и пристав вместо мальчишки начал хлестать ремнем его заснувшего отца.

...Он так увлекся поркой, что не заметил, как дверь тихонько отворилась и в гостиную прошмыгнул Петр Ильич Чайковский, мокрый, бледный, как тень, и смиренный, как агнец.

Первым его увидел лежавший на полу Михаил и громко зарыдал от собственного унижения. Вслед за ним заметили все.

— Петр Ильич, боже мой, дорогой вы наш!.. — закричали обитатели гостиной и бросились на Чайковского, стали тискать его и целовать.

— Да где же ты был, Петя?! Мы уже совсем отчаялись! — плакала от счастья Александра Ильинична.

— Так... Разговаривал в лесу сам с собой, — объяснил он.

— Можете меня поздравить, — важно сообщил Антон Антонович. — Следствие увенчалось полным успехом. Вот ваши часы, — и он показал Петру Ильичу золото на цепочке.

— Зачем? — спросил Чайковский.

— Что «зачем»?!..

— Зачем вы теряли время?

Здесь в гостиной установилась гнетущая тишина.

— Я забыл вам сказать, что часы искать не надо, — пробормотал Петр Ильич. — Я вообще не люблю часов и носить не собираюсь. Оставьте их себе на память.

— А что я буду делать вот с этими? — капризно спросила Милюкова, показывая свои, серебряные. — Я потратила на них последние гроши.

— Отдайте бедным, — посоветовал ей Чайковский.

— Нужно распорядиться об ужине, — сказал Лев Васильевич, пытаясь скрыть за этой репликой свое раздражение.

— Нет, нет, господа, я совсем не голоден. Мне лучше отдохнуть и пораньше лечь спать. Я ведь рано утром уезжаю...

— Куда?! — ахнула Александра Ильинична.

— В Европу. Весной еще получил приглашение... Через десять дней я должен быть в Вене. А потом в Берлине. Так что извините. И еще попрошу вас меня не провожать. Вы ведь знаете, я этого не люблю. Так что прощайте, прощайте все...

Обитатели поместья молчали. Петр Ильич сначала хотел подойти к каждому и расцеловаться, но потом передумал. Просто отвесил хозяевам низкий поклон и ушел в свой флигель.

— Вена, — прошептал отец Александр, — Берлин... Где она, эта Вена? Где Берлин?..

Он обратился с вопросом в глазах к Богородице, что висела в углу. Но Пречистая Дева молчала и адрес Берлина не назвала.

* * *

Молчала и чудотворная Смоленская Матушка, не мироточила, не плакала и вообще не подавала признаков знамений.

— Не подведи, — прошептал ей утром следующего дня отец Александр. — Помоги мне, умоляю!..

И поцеловал икону в золотой оклад. Пошел на двор встречать митрополита.

Там уже собралась огромная толпа людей. От ворот церкви на улицу был протянут красный ковер, вокруг которого стояло полицейское оцепление. Народ толкался и гудел.

Зазвонили церковные колокола. Отец Александр, внутренне труся, пошел к коляске, из которой вылезал высокий гость.

— Приветствую Вас, Ваше преосвященство, — и он поцеловал протянутую ему пухлую руку.

Митрополит в сопровождении свиты важно проследовал в храм, на ходу благословляя толпу.

В церкви, по сравнению с улицей, было тихо. Владыка подошел к чудотворной иконе. Краем глаза вопросительно скользнул по отцу Александру.

— Она, — выдохнул батюшка.

Митрополит поклонился Богородице до земли. Приложился к Heй губами и лбом. На этом торжественная часть была закончена, и предстояло освидетельствование.

Человек в очках из свиты владыки внимательно осмотрел икону, даже заглянул за нее и провел с торца пальцем. Выставил палец перед высоким гостем, на нем виднелась паутина.

Сердце отца Александра ёкнуло и провалилось к животу. Эксперт снял с себя очки и, используя их вместо лупы, как следует просмотрел темный лик. Скептически поджал губы и покачал головой.

Тогда уже сам владыка приблизил свое лицо к темному лику. Даже как бы принюхался и повел своим толстым носом.

— Значит, она? — спросил он недоверчиво настоятеля.

— Она, — подтвердил отец Александр.

— Дурак, — бухнул здесь митрополит и пошел в алтарь...

А на улице тем временем Антонина Ивановна Милюкова страстно клала земные поклоны перед Божьим храмом.

Накланявшись и утомившись, она подошла к нищим, вытащила из сумочки серебряные часы, которые купила на их же деньги, и сказала:

— Они не понадобились. Можете взять себе...

Десятки рук потянулись к ней и вырвали серебро... Случилась даже небольшая потасовка. Но в итоге многие остались довольны. Кому достались кусочки цепочки, кому крышка, кому циферблат... А Милюкова держала в руках черную стрелку.

* * *

Тишина. Покой. Только летние мухи жужжат и бьются об стекла усадьбы.

Во флигеле, где жил Петр Ильич, пусто. Везде — образцовый порядок. Хозяева успели прибраться. Ни тебе разбросанных партитур, ни раскрытого настежь фортепьяно. Но жизнь как будто бы ушла.

Николай Васильевич стоял и смотрел на разгромленную им же самим лабораторию брата. Здесь тоже успели прибраться.

Теперь не было колбочек и микроскопа на виду у всех. Просто стояли стеллажи с книгами и тетрадями, и никто не мог бы подумать, что здесь совсем еще недавно происходили титанические схватки между шведской и гессенской мухами.

Под подошвой хрустнуло битое стекло. По-видимому, какой-то кусочек оказался неубранным, и у Николая Васильевича защипало в глазах. Он услышал слабое жужжание над головой. Выбросил вверх правую руку и поймал насекомое в ладонь. Пошел из лаборатории в гостиную, вздыхая.

Там находилась Александра Ильинична с вязаньем, и Лев Васильевич сидя в кресле читал какую-то книгу.

— Вот что, брат, — глухо сказал Николай. — Я пришел, чтобы повиниться.

Лев Васильевич с удивлением оторвался от книги...

— Прости меня. Я поступил как подлец.

— За что? — не понял Лев.

— За лабораторию, за мух. Не прав я был. Извини, пожалуйста.

Голос Николая Васильевича дрожал, как у мальчика. Лев, заразившись его чувством, сам чуть не расплакался. Вскочил с кресла, и братья крепко обнялись.

— Я их скоро опять наловлю, — сообщил Лев, вытирая слезы. — А то скучно как-то... Скучно!..

— Это — в знак нашего примирения, — и Николай Васильевич вложил в его руку пойманное им насекомое. — Пусть она будет первой.

Лев машинально сунул муху в карман, но только из-за того, чтобы не обидеть брата.

— Чем нам жить? — спросил вдруг Николай Васильевич. — Скажи, чем?

Ему никто не ответил.

— Я стар. Видимо, тут и умру в этой паршивой Каменке. А ты...

— А я... — повторил Лев. — Что я?..

— Будем ждать Петра Ильича из Вены, — кротко сказала Александра Ильинична, не переставая вязать.

— Да, да, — обрадовался ее супруг. — Именно так! Будем ждать, будем ждать... Время летит незаметно. Он скоро опять приедет.

И прослезился.

...А в детской маленький мальчик прошептал няньке:

— А при дяде Пете было весело...

С ним нельзя было не согласиться.

* * *

В дорожной коляске сидели Петр Ильич Чайковский и его слуга Алексей.

Погода испортилась. Все небо покрылось серой пеленой, и дул холодный резкий ветер, как осенью.

Алексей одной рукой опирался на костыль, а в другой держал книгу. Его правая нога была перебинтована до колена.

Петр Ильич клевал носом из-за однообразия пейзажа по сторонам дороги.

— Этот анекдот нужно вам запомнить, — подал голос слуга.

Чайковский встрепенулся, пробуждаясь от дремоты.

— «Посетитель приходит в кондитерскую и приказывает дать себе торт, — прочел Алексей по книге. — Вскоре отдает его обратно, не попробовав, и требует стаканчик ликера. Выпивает и пытается уйти, не заплатив. Продавец ему говорит: «Вы должны заплатить за ликер!» «Я отдал вам за него торт», — возражает посетитель. Продавец: «Но вы ведь за него тоже не заплатили». Посетитель: «Но ведь я его и не ел!»...

— Что? — спросил Петр Ильич.

— Ничего. Просто смешно. Вам записать его на шпаргалке?

— Не надо. Запомню.

Чайковский зябко поежился. Поглядел в серое небо. Там медленно кружила хищная птица.

— И вот это запомните тоже... «Жизнь есть мост. Проходите по нему. Но не вздумайте устраиваться на нем жить».

— Кто это сказал? — вздрогнул Петр Ильич.

— Иисус Христос, — ответил Алексей, — по легенде. Но в Евангелиях этих слов нет.

Чайковский кивнул...

Коляска однообразно тряслась на колдобинах, скрипела и раскачивалась. Веки Петра Ильича сделались тяжелыми... Он провалился в сон.

* * *

Ему привиделось маленькое лесное озерцо. Скорее, омут с осокой по краям, но вода в нем чистая, не цветет. Берег мшистый, мягкий с высокими соснами, обступающими воду стеной. Петр Ильич заглядывает в омут и видит свое отражение... Оказывается, он теперь мальчик лет шести с русыми вьющимися волосами, совершенно голый, с еле заметным медным крестиком на шее.

Он осторожно входит в воду и тут же проваливается по шею. Озеро очень глубокое, ледяное и черное. Петр Ильич бьет руками по воде, но вскоре что-то тяжелое и вязкое увлекает его на дно. Он тонет, захлебываясь, и в последний раз смотрит вверх на оставляющий его мир.

Наверху — круглое окно воды со склоненными над ним соснами. Оно замутняется, уходит, как поезд, становясь все меньше. Петр Ильич умирает и больше ничего не видит.

Но внезапно чьи-то сильные руки подхватывают его и выталкивают на поверхность... Его обдает своим жарким дыханием Божий мир.

Открывает глаза и видит над собою лицо какого-то бородатого мужика. Они уже лежат на берегу, Чайковского бьет дрожь... А мужик говорит тихо, склонившись над ним:

— Ты не как все. Таись. Если заметят, что ты другой, — убьют.

Петр Ильич поднимает голову и садится на берегу. Он чувствует, что по верхушкам сосен кружит какая-то музыка, еле слышная поначалу. Но скоро она становится все отчетливей, все громче. Ею проникается каждая травинка, каждый камень.

И небо мощно и грозно отвечает земле далекими раскатами...

КОНЕЦ