Притчи Царства

Пожалуй, притчи – наиболее характерный элемент учения Христа, отраженный в Евангелии. Если рассматривать их как единое целое, то нельзя не заметить, что на них лежит печать яркой индивидуальности, хотя в процессе передачи они неизбежно должны были подвергнуться переработке. Они будят воображение и благодаря этому остаются в памяти, и именно это обеспечило им прочное место в евангельской традиции. Безусловно, притчи вызывают у читателей меньше сомнений в подлинности, чем любые другие тексты, входящие в Евангелие.

Иначе обстоит дело с их толкованием. Здесь единого мнения нет. В течение многих веков Церковь традиционно понимала их как аллегории, за каждым словом которых стоит та или иная идея, и поэтому считалось, что текст нуждается в расшифровке. Наиболее известный пример такого прочтения – Августиново толкование притчи о Добром самаритянине (Лк 10:30-37).

Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон: Имеется в виду Адам;Иерусалим– небесный город мира, из которого был изгнан Адам;Иерихон– это луна, которая символизирует нашу смертность, поскольку рождается, прибывает, убывает и умирает.Разбойники– дьявол и его слуги.Которые сняли с него одеждуего бессмертия;изранили его, склоняя к греху;и ушли, оставив его едва живым(дословнополумертвым), поскольку человек может познавать и понимать Бога, значит он жив, но раз он находится под бременем греха, значит он мертв. Поэтому его называютполумертвым.Священникилевит, которые увидели его и прошли мимо, символизируют духовенство Ветхого Завета, которое не могло помочь человеку спастись.Самаритянинозначает «Защитник», а значит, под этим именем подразумевается Сам Господь.Перевязать ранызначит удержать от грехов.Масло– утешение и надежда;вино– призыв воспылать духом.Осел(досл.домашнее животное) – это плоть, облекшись в которую Он пришел к нам.Быть посаженным на ослазначит верить в воплощение Христа.Гостиница– Церковь, в которой странники отдыхают во время своего паломничества в небесную страну.Утро– время после воскресения Христа.Два динария– это или две заповеди любви, или обещание, что после этой жизни наступит другая.Хозяин гостиницы– апостол (Павел).Чрезмерная плата– это либо рекомендация давать обет безбрачия, либо указание на то, что Павел работал своими руками, чтобы не обременить никого из слабых братьев в те времена, когда Евангелие еще только появилось, хотя он вполне мог бы зарабатывать на жизнь проповедью Евангелия (Quaestiones Evangeliorum, II. 19 – с небольшими сокращениями).

Это толкование было распространено вплоть до времени архиепископа Тренча, который не только следовал его основным положениям, но даже искусно усовершенствовал их. Его все еще можно услышать во время проповедей. Рядовому читателю, не лишенному сообразительности и некоторого литературного вкуса, все это может показаться нарочитой мистификацией.

И все же нельзя не признать, что и в самих Евангелиях мы встречаем примеры подобной аллегорической интерпретации. Исходя из этого принципа, Марк толкует притчу о сеятеле, а Матфей – притчи о талантах и о неводе, причем оба приписывают свои интерпретации Самому Иисусу. Адольф Юлихер внес большой вклад в науку, подвергнув этот метод доскональной критике в своей книгеDie Gleichnisreden Jesu(1899-1910). При этом он не доказывал, что в том или ином случае аллегорическое истолкование имеет утрированный или нелепый характер, а показал что этот метод вообще не подходит для анализа притчей и что сами евангелисты пытались применить его потому, что не понимали их смысла.

В Мк 4:11-20 есть очень важные слова. Отвечая на вопрос Своих учеников, Иисус говорит: «вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи…», а за ними следует толкование притчи о Сеятеле. По языку и стилю этот отрывок отличается от большинства высказываний Иисуса. На небольшом отрезке встречается семь слов, которых не характерны для языка Синоптических Евангелий.[1]Все семь характерны для словаря Павла, и большинство из них встречаются также и у других апостолов. Все это позволяет предположить, что перед нами – не слова Иисуса, записанные в первоначальном предании, а часть апостольского учения.

Предложенное толкование непонятно. Семя – это Слово, но урожай будет состоять из нескольких групп людей. Такое толкование связано с представлением греков о происхождении всего сущего из семян. Очень близкая мысль встречается и в Апокалипсисе Ездры (3 Ездра 8:41): «Как земледелец сеет на земле многие семена и садит многие растения, но не все посеянное сохранится со временем, и не все посаженное укоренится, так и те, кто посеяны в веке сем, не все спасутся». Здесь пересеклись два несовместимых способа истолкования. Хотя мы можем предположить, что Сам Рассказчик точно знал, что Он имел в виду, рассказывая эту притчу.

К тому же идея о том, что в притче в завуалированной форме говорится, как будут вести себя слышавшие Иисуса во дни искушения и гонения, связана с представлением о назначении притчей, которое выражено в ст. 11-12. Если верить эти стихам, притчи рассказывались для того, чтобы те, кому не дано будет спастись, не могли понять учения Иисуса. Несомненно, это связано с учением первоначальной Церкви, в которое Павел внес некоторые усовершенствования. Согласно этому учению, еврейский народ, ради которого, в первую очередь, и явился Иисус, был по Божьему промыслу ослеплен и не узнал Его, ведь по мистическому замыслу Бога Мессия должен был быть отвергнут своим народом. Иными словами, в объяснении, для чего нужны притчи, и содержится ответ на вопрос, который возник после смерти Иисуса и неудачной попытки Его последователей завоевать сердца еврейского народа. Но если мы будем хоть сколько-нибудь вдумчиво читать Евангелие, то поймем, что утверждение, будто Он хотел, чтобы Его мог понять не каждый и для этого зашифровал свое учение, выглядит абсолютно неправдоподобным,

Вероятнее всего, притчи могли использоваться для аллегорических мистификаций только в нееврейской среде. Притча была распространенным и хорошо понятным приемом, который часто применяли качестве иллюстрации к своему учению еврейские учителя, и притчи Иисуса по форме похожи на раввинистические. Таким образом, вопрос, почему Он использовал в Своем учении притчи, вероятно, лучше не задавать, хотя бы для того, чтобы не получить столь запутанного ответа. С другой стороны, в эллинистическом мире аллегорические толкования мифов часто использовались в эзотерических учениях, и христианские учителя вполне могли стремиться найти что-то подобное. Это, как ничто другое, могло привести к ложному толкованию.

Так что же такое притчи, если не аллегории? Это естественный способ выражения мысли для того, кому проще увидеть истину в конкретных образах, чем в абстрактных построениях. Разницу между этими способами мышления можно увидеть на примере двух отрывков из Евангелия. Марк (22:33) очень эмоционален: «и любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв». Матфей (5:23-24) передает ту же самую мысль иным образом: «если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой». Конкретность и образность вообще характерны для речи Иисуса. Вместо того, чтобы сказать «милосердие не должно быть показным», Он говорит: «Когда творишь милостыню, не труби перед собою» (Мф 6:2); вместо «богатство – серьезное препятствие на пути к истинной вере» – «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф 19:24). Такое образное выражение – уже зародыш будущей притчи.

Простейшая притча – это метафора или сравнение, взятые из природы или из повседневной жизни. Они привлекают внимание слушателя своей живостью или неожиданностью. Их точное значение часто вызывает сомнение, и поиски его будят ум и воображение читателя или слушателя. В нашем повседневном языке часто встречаются подобные «мертвые» метафоры. Мысль «поражает» нас, у молодого человека еще «молоко на губах не обсохло», политики «теряют голоса избирателей». Часто употребление подобных мертвых метафор свидетельствует о лености ума, неумении точно сформулировать свою мысль. Другое дело – живая метафора: «где будет труп, там соберутся орлы»; «не может укрыться город, стоящий на верху горы»; «приготовляйте себе сокровище неоскудевающее»; «если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

Если дополнить такую метафору деталями, она превратится в зримую картину: «зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме»; «и никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого и дыра будет еще хуже»; «как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно?». А вот пример сравнения: «Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят: “мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали”». Этот тип притчи Германс назвалGleichnis, (т. е. сравнение). К этому широко распростране6нному типу относятся притчи о сыне, просящем хлеб, о глазе, который является светом тела, о сыновьях брачного чертога, о смоковнице, возвещающей наступление лета (Мк 13:28) и другие известные притчи.

С другой стороны, метафору (или сравнение) можно превратить и в рассказ, если дополнить ее деталями, которые будут способствовать развитию действия. Germans называет этоParabel, то есть, притча в узком смысле этого слова. Рассказ может быть очень коротким: «Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё». Несколько длиннее притчи о потерянной овце и о потерянной драхме, о сокровище, скрытом в поле и о драгоценной жемчужине, о горчичном зерне, о семени, которое растет тайно и о двух братьях. Еще немного длиннее притчи о двух домах, о сеятеле, о неотступном друге и др. И, наконец, встречаются и достаточно длинные рассказы (“Novellen”), это притчи о талантах, о злом рабе (Мф 18:23-35), о блудном сыне и о злых виноградарях.

Невозможно четко разграничить три класса притчей: образные высказывания, сравнения и собственно притчи. Можно было бы сказать, что в притчах, относящихся к первому классу, встречается не больше одного глагола, в относящихся ко второму – больше одного глагола в настоящем времени, а в относящихся к третьему классу – серии глаголов в историческом времени, но это была бы чисто грамматическая классификация; этому соответствует тот факт, что в сравнениях обычно описываются повторяющие или типичные события, а в притчах каждое конкретное событие рассматривалось как типичное. Но один класс перетекает в другой, и ясно, что в каждом из них мы имеем дело ни с чем иным, как с литературной обработкой простого сравнения, а все детали нужны для того, чтобы как можно ярче описать событие или череду событий и поразить воображение читателя или слушателя.

Это сразу подводит нас к важнейшему принципу толкования притчей. В типичной притче, будь то простая метафора, более искусно обработанное сравнение или небольшой рассказ, – есть только одно основание для сравнения. Детали не имеют самостоятельного значения. В аллегории же каждая деталь является отдельной метафорой с самостоятельным значением. Так, в«Путешествии пилигрима»есть эпизод «Дом Красота». В нем рассказывается, как застигнутые темнотой путники приходят в гостеприимный сельский дом. Комментаторы даже указывают, что речь идет о реальном доме в Бедфордшире. Но дверь гостям открывает горничная по имени Благоразумие, хозяек дома зовут Мудрость, Благочестие и Милосердие, а спальня называется «Мир». Если взять пример из Библии, в Павловой аллегории воин-христианин опоясан истиной, закован в броню праведности, ноги его обуты в готовность благовествовать мир, у него щит веры, шлем спасения и меч, который есть Слово Божие. С другой стороны, прочитав притчу о неотступном друге, мы увидим, что было бы просто абсурдом пытаться определить, кто подразумевается под другом, вернувшимся из путешествия, или под детьми, лежащими в постели. И эти, и все другие детали нужны в рассказе просто для того, чтобы создать зримый образ человека, неожиданно попавшего в сложную ситуацию, который настойчиво, и даже назойливо, просит о помощи. Подобным образом и в притче о сеятеле дорога, птицы, тернии и каменистая почва не являются, вопреки предположению Марка, криптограммами, обозначающими гонения, обманчивость богатства и так далее. Они нужны для того, чтобы наглядно показать, сколь многочисленны тяготы, с которыми сталкивается во время работы земледелец и как велика его радость, когда урожай, несмотря ни на что, собран.

Задача автора аллегории, безусловно, заключается в том, чтобы она читалась естественно сама по себе, даже когда читатель не понимает ее истолкования. Но для этого требуется огромное мастерство, которого к тому же редко хватает надолго, да обычно и выглядят такие интерпретации нарочито. Вернемся к Дому «Красота». Биньян с неподдельным мастерством изобразил несколько событий, которые произошли во время недолгого пребывания странников в сельском домике. Среди прочих вещей дамы, само собой, показывают семейную генеалогию, вроде той, что в старомодных домах обычно висит на стене в красивой рамке. И тут в рассказ вторгается богословие: выясняется, что Хозяин дома «был Сыном Ветхого Днями и пришел для вечной жизни» (eternal generation). У менее искусных писателей аллегорические рассказы часто превращаются в полную бессмыслицу, и, чтобы понять, о чем в них говорится, нужно выяснить, какую идею передает каждая из ее деталей. Так Павел, который не всегда удачно иллюстрировал свои мысли, предлагает читателю аллегорию, в которой рассказывается, как у садовой маслины отломили ветви, а на их место привили ветви с дикой. Отломанные же ветви садовник оставил у себя, и, после того, как дичок привился, он вновь подсадил их на ствол (Рим 11:16-24). Весьма странный способ садоводства! Но мы поймем, о чем идет речь, если будем знать, что маслина – это Божий народ; отломанные ветви – не уверовавшие евреи; ветви дикой маслины – христиане-язычники.

В евангельских же притчах ничто не противоречит повседневной жизни и законам природы. В любом сравнении или рассказе изображается что-то такое, что человек мог наблюдать вокруг себя или почерпнуть из собственного опыта. Явления природы подмечены и описаны очень точно; действия героев притчей всегда уместны: они поступают наиболее естественным в тех или иных обстоятельствах образом, а если ведут себя необычно, то суть рассказа заключается именно в том, что такие поступкинеобычны.

Но не стоит стремиться строго разграничить притчу и аллегорию. Если притча достаточно длинная, есть вероятность, что в нее могут быть включены детали, которые углубляют смысл рассказа, и если читатель сумеет правильно его понять, он увидит, что эти детали имеют двойное значение. Но в настоящей притче такие детали всегда реалистичны и никогда не разрушают ее внутреннее единство. Таковы, за несколькими исключениями, притчи, входящие в Евангелие. Кое-где аллегорическое истолкование все же вторгается в текст притчей, делая их менее реалистичными. Но в целом притчи отличаются удивительным реализмом. Я уже показывал в другом месте[2], что в притчах создается поразительно емкая и убедительная картина жизни провинциального палестинского городка; пожалуй, мы не имеем столь полного представления о жизни мелких собственников и земледельцев ни одной другой провинции Римской империи, кроме Египта, где нам на помощь приходят папирусы.

Реалистичность притчей Иисуса явилась следствием представления о том, что между материальным и духовным миром существует не внешняя аналогия, а внутренняя взаимосвязь, или, говоря языком самих притчей, в Царстве Божиемдействительновсе устроено так же, как в природе и в повседневной жизни. Поэтому Иисус не испытывал необходимости создавать изысканные иллюстрации к Своему учению. Он использовал то, что уже было создано Творцом человека и природы. Жизнь человека, в том числе, и религиозная, является частью природы, о чем недвусмысленно говорится в известном отрывке, который начинается словами «Взгляните на птиц небесных…» (Мф 6:26-30; Лк 12:24-28). Поскольку естественный и сверхъестественный мир составляют единое целое, на примере любой части этого целого мы можем узнать, как устроены и остальные. Поэтому и дождь имеет отношение к религии, ведь это Бог заставляет дождь литься на праведников и грешников; и не нужно отчаиваться из-за смерти воробышка и думать о том, как несправедливо устроен мир, ведь и об этой птичке «не забыл ваш Отец»; и естественная любовь отца к сорванцу-сыну – это отражение Божественной любви. Это чувство постоянного присутствия божественного в естественном мире – основной посыл всех притчей. И именно в этом Иисус особенно серьезно расходится с представлениями иудейских апокалиптиков, хотя их некоторые идеи и были Ему близки. Ортодоксальные учителя-талмудисты были, также как и Иисус, крайне далеки от апокалиптического пессимизма, и именно поэтому у них мы можем встретить настоящие притчи, в то время как апокалиптики предлагают нам лишь холодные аллегории. Но для талмудистов характерно схоластическое мышление, и поэтому их притчи часто кажутся более искусственными, чем евангельские.

Далее, если аллегория – всего лишь красочная иллюстрация к учению, которое преподается отнюдь не на аллегорических основаниях, то притча вовлекает слушателя в своего рода дискуссию, вынуждая его занять ту или иную позицию по отношению к описываемой ситуации, а затем, прямо или косвенно, подводит к тому, чтобы он вынес суждение и по обсуждаемому вопросу.[3]Вспомним хотя бы известную и очень характерную ветхозаветную притчу, которую Нафан рассказывает Давиду. Это история о бедняке, у которого богач украл овечку. Давид впадает в ярость и возмущенно восклицает: «жив Господь! достоин смерти человек, сделавший это!», на что Нафан замечает: «Ты – тот человек!». Иисус часто рассказывает притчи с тем же намерением, и иногда на это указывают вводные выражения. К примеру «Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец…»; «А как вам кажется? У одного человека было два сына; и он, подойдя к первому, сказал: “сын! пойди сегодня работай в винограднике моем”. Но он сказал в ответ: “не хочу”; а после, раскаявшись, пошел. И подойдя к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ: “иду, государь”, и не пошел. Который из двух исполнил волю отца?». Но независимо от того, есть такие вводные слова или нет, в притче всегда подразумевается вопрос. И чтобы понять притчу, нужно решить, как стоило бы поступить в описанной ситуации, а не пытаться расшифровать отдельные элементы рассказа.

Юлихер и его последователи сослужили нам огромную службу, научив, как сделать первый шаг к пониманию притчей. Для этого нужно представить себе, что речь идет о реальных событиях и определить свое отношение к ним. Каким должен быть следующий шаг? Те, кто следуют методу Юлихера, стараются завершить интерпретацию обобщением. Рассмотрим это на примере притчи о талантах. В ней рассказывается о человеке, который из-за страха и малодушия обманул своего хозяина, доверившего ему деньги. Такое поведение недостойно порядочного человека. Это – наше мнение по поводу описанной ситуации. Так в чем же значение это притчи? «Мы должны выбрать самое широкое значение, – говорит Юлихер – нужно правильно использовать все то, что Господь доверил нам». Выбрав этот путь, он смог избавить нас от вопросов, которые так интересовали ранних экзегетов: подразумевается ли под талантами Евангелие, истинное учение, религиозные обряды или телесные и духовные возможности, а также и от современных толкований, подобных попытке найти в этой притче совет христианам разумно вкладывать свои деньги, а заодно и оправдание капитализма! Но можем ли мы довольствоваться лишь обобщением, которое, по мнению Юлихера, служит моралью к этой притче? Или это нечто большее, чем ставшее общим местом замечание на этическую тему?

Точно также и притча о сеятеле приводит нас к выводу, что, чем больше труда затратит земледелец, тем богаче будет его урожай. Можно ли сделать вывод, что и в духовной жизни действуют те же законы? И можем ли мы утверждать, что притча о сокровище, скрытом в поле, учит, что следует жертвовать тем, что хуже, во имя того, что лучше; причта о слугах, которые ожидают хозяина – что всегда нужно быть готовым к непредвиденным обстоятельствам; а притча о свече под сосудом – что тайное всегда становится явным? Согласно этому методу интерпретации, притчи убедительно иллюстрируют абсолютно бесспорные религиозные и нравственные принципы, но в целом они кажутся достаточно плоскими и скучными.

Неужели все эти любовно сделанные наблюдения, это высокохудожественное описание природы и повседневной жизни, – неужели все это богатство нужно лишь для того, чтобы украшать обобщения морально-этического характера? Неужели Иисус, каким Его описывает Евангелие, был всего лишь благоразумным учителем-практиком, терпеливо наставлявшим своих туповатых учеников, чтобы они смогли разобраться в самых примитивных религиозных и нравственных истинах? Но из Евангелия складывается совершенно иное впечатление об Иисусе. Одно из Его метафорических высказываний гласит: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!». Есть и такие притчи, которые с трудом поддаются точному истолкованию. Любая попытка пересказать, о чем в них говорится, делает их еще менее понятными и убедительными. Именно так мы и должны описывать жизнь, о которой говорят Евангелия – стремительную и полную энергии, как молния. Учение Христа – это не медлительный и плавный рассказ основателя школы, описывающего свою систему. Оно подобно краткой, но сокрушительной схватке, в которой Он – главная фигура и которая была вызвана самим Его появлением.

Итак, мы можем ожидать, что притчи связаны с подлинной и весьма опасной ситуацией, в которой находился Иисус и Его ученики. И если нас интересует, для чего рассказывались притчи, нам нужно не выявлять некие общие принципы, а попытаться понять, при каких обстоятельствах эти притчи появились. Задача исследователя притчей заключается в том, чтобы по мере возможности определить контекст, в котором развивалась описанная в Евангелии ситуация, и тем самым понять, к какому практическому выводу подталкивала она слушателей, оказавшихся в этой ситуации.[4]

Прежде всего мы можем задать вопрос: а не могут ли сами евангелисты рассказать нам что-то об обстоятельствах, при которых возникла притча. Можно было бы предположить, что ключ к разгадке может дать контекст, в котором притча встречается в Евангелии. Но, во-первых, иногда евангелисты упоминают одну и ту же притчу в абсолютно разном контексте; и, во-вторых, недавние исследования показали, что евангельские сюжеты первоначально передавались в виде независимых фрагментов и были оформлены в единый текст евангелистами, которые были младше Иисуса как минимум на одно поколение. Хотя я и считаю, что это мнение нуждается в корректировке и что в устном виде евангельские предания существовали в гораздо более полном виде, чем считают многие современные авторы, тем не менее, мы не можем безоговорочно согласиться с тем, что литературный контекст притчи всегда совпадает с историческим. Лишь иногда кажется, что какие-то детали внутри самой притчи указывают, к какому этапу служения Иисуса она относится, и в этом случае мы осмеливаемся утверждать, что такая связь действительно существует. Но чаще мы можем лишь определить, что притча имеет отношение к той или иной ситуации.

Тем не менее иногда, хотя и далеко не всегда, евангелисты указывают вне контекста, что подразумевается в притче. Эти замечания, обычно очень краткие, имеют совершенно иную основу, чем сложные аллегорические трактовки притчей о сеятеле, плевелах или о неводе, и они заслуживают большего внимания. При этом, правда, возникает вопрос, до какой степени можно считать эти замечания аутентичными. Современные авторы, от Юлихера до Бультманна, относятся к ним резко отрицательно. Но не стоит заходить в этом направлении слишком далеко. Начнем с того, что притчи с подобными выводами (не реже, чем притчи без таковых) встречаются во всех основных группах евангельских текстов. Хотя это дает нам повод полагать, что тот или иной вывод мог быть добавлен одним из евангелистов,, можно утверждать, что первоначальное предание, лежащее в основе нескольких более поздних традиций, из которых и ведут свое происхождение наши Евангелия, вне всякого сомнения, было знакомо с притчами, за которыми следовал практический вывод. Более того, во многих случаях форма замечания указывает на то, что оно органично связано с притчей с самого раннего из известных нам этапов существования текста. Так, в притче о доме на камне и доме на песке вывод вставлен в текст (причем и у Матфея, и у Луки) таким образом, что удалить его, не переписав всю историю заново, невозможно. И следует заметить, что это замечание носит не общий, а частный характер: перед нами – не просто контраст между слушанием и действием. На самом деле, здесь говорится о том, что тот, кто слушает Иисуса, может оказаться в дурацком положении, если не будет следовать Его словам, как человек, который построил свой дом на песке, безо всякого фундамента.

За притчей о детях, играющих на улице следует отрывок, форма которого указывает на то, что он относится к той же традиции: «Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: “в нем бес”. Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: “вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам”». Я нисколько не сомневаюсь в том, что в первоначальном предании присутствовало это замечание об отношении людей к Иисусу и Иоанну. Совершенно ясно, что любая попытка обнаружить здесь какие-то аллегории, обречена на провал. Невозможно сказать, что Иисус и Его ученики – это дети, играющие на свирели или что Иоанн и его ученики – это дети, которые печалились,– такая картина никак не соответствовала бы действительности. Дети, ссорящиеся из-за своих игр – это легкомысленное, мелочное поколение, которое попусту тратило время на глупые придирки, осуждая то аскетизм Иоанна, то излишнюю общительности Иисуса, и не заметило величайших событий, начавшихся с приходом Иоанна и достигших столь неожиданной кульминации при Иисусе.

Таким образом, в некоторых случаях, не занимаясь поисками ответа на неразрешимый вопрос, имеем ли мы дело со словами Самого Иисуса или нет, мы можем с уверенностью утверждать, что вывод, следующий за притчей, унаследован, вместе с самой притчей, первоначального предания, и это позволяет нам хотя бы узнать, как понимали притчу те, кто был современником событий, вследствие которых она появилась на свет.

С другой стороны, есть основания подозревать, что во многих случаях такие замечания не относились к первоначальному преданию, а были добавлены уже евангелистом или под его непосредственным руководством. Вне всякого сомнения, это примеры экзегезы того времени, характерной для Церкви, к которой он принадлежал. Стоит отметить, что иногда в одном из Евангелий притча встречается без выводов, а в другом дополнена ими, как, например, притча о светильнике под сосудом у Луки и Марка не сопровождается никакими замечаниями, а Матфей дополняет ее предписанием: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». Иногда в разных Евангелиях притча сопровождается совершенно разными и даже несовместимыми друг с другом выводами, как, например, притча о соли. Вероятно, Иисус подразумевал, что из его притчи можно сделать только один вывод, а значит, или одно из замечаний, или оба, вторичны.

Иногда даже евангелист делает несколько замечаний по поводу одной и той же притчи. Так, например, очень сложную притчу о неверном управителе (Лк 16:1-7) евангелист дополняет целой серией «нравоучений»: (1) «сыны века сего догадливее сынов света в своем роде»; (2) «приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» (3) «верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом». Тут мы как будто видим заметки, которые составил к тексту притчи проповедник, готовившийся произнести три разные проповеди.

Возможно, фраза, которой заканчивается собственно притча, была самым первым замечанием, появившимся еще во времена первоначального предания. Рассказчик дополнил притчу словами «похвалил господин (Иисус) управителя неверного, что догадливо поступил». Если это так, мы сможем понять контекст притчи. В ней говорится о человеке, попавшем в сложнейшую ситуацию, которая грозит ему полным крахом. Понимая всю серьезность своего положения, он мучительно думает, как быть, и находит способ коренным образом изменить его. Слушатели должны прийти к выводу, что, хоть этот человек и был отъявленным негодяем, он все же сумел трезво оценить свое положение и найти из него выход. Это заставит их задуматься о том, что постоянно внушает им Христос: они и сами на грани катастрофы. Безусловно, Он хочет, чтобы они пришли к выводу: чтобы преодолеть катастрофу, нужно напряженно думать и решительно действовать. Мне кажется, именно такой вывод, вероятнее всего, надлежало сделать из притчи, и в этом случае замечание евангелиста «сыны века сего догадливее сынов света» вполне уместно.

С другой стороны, возможно, что фраза «похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил» входит непосредственно в текст притчи. В этом случае «господин» – это герой рассказа, обманутый хозяин, и утверждение, что он похвалил управителя, который его обманул, настолько абсурдно, что вызывает активный протест слушателей. На самом деле это эффективный способ заставить ответить на вопрос: «А что думаешь об этом ты?». В этом случае контекст рассказа будет иным. Перед нами человек, который обогащался нечестным путем и даже предполагал, что его за это похвалят! Кто же из слушателей или тех, кого они знали, поступал подобным образом? Возможно, саддукейское духовенство, которое ставило себе в заслугу добрые отношения с римлянами, поддерживавшиеся ценой уступок, делать которые оно не имело права.[5]А может быть, фарисеи, которые, раздавая ничтожную милостыню, надеялись, что их дурно пахнущее богатство поможет им приобрести божественный аромат.[6]В этом случае очевидно, что притча не имела однозначной разгадки уже тогда, когда она дошла до евангелиста Луки, и он предложил несколько бытовавших тогда истолкований.

Теперь я постараюсь показать, как в результате тех или иных исторических событий притчи начинали пониматься по-новому, не так, как задумывал автор, и из них делались совершенно иные выводы. Каждый раз в подобном случае мы должны тщательно изучить саму притчу и попытаться, насколько это возможно, реконструировать ситуацию, в которой она могла возникнуть. Это поможет нам понять ее первоначальное значение и практическую значимость. При этом мы будем следовать следующим принципами: (1) Ключ к разгадке следует искать, руководствуясь не теми идеями, которые возникли в эпоху ранней Церкви, а теми, которые были знакомы слушателям Самого Иисуса в дни Его земной жизни. Часто лучшим справочником для нас окажется Ветхий Завет, с которым они, скорее всего, были знакомы. Так, образы виноградника, смоковницы, урожая, пира вызывают неизбежные ассоциации с Ветхим Заветом.[7](2) Значение, которое мы приписываем притче, не должно противоречить толкованию Самого Иисуса и Его высказываниям, прямым и недвусмысленным, конечно, если такие высказывания нам известны. В любом случае, оно должно соответствовать Его учению, составить представление о котором мы можем по словам, не связванным с притчам. Поэтому на предварительном этапе нужно определить, насколько это возможно, основные направления учения Иисуса.

Ряд евангельских притчей начинается словами «Царство Божие подобно…». Эту формулу можно понимать как своего рода «дополнение» к притчам. У Марка с этих слов начинаются две притчи: о семени, растущем незаметно и о горчичном зерне. У Луки – опять две: о горчичном зерне и о закваске. Поскольку обе они встречаются и у Матфея, можно предположить, что они были и в источнике Q, общем для первого и третьего Евангелий. У Матфея с этих слов начинается еще восемь притчей. Одна из них, притча о брачном пире, встречается и у Луки, но там нет прямого сравнения с Царством Божиим. Кроме нее к этой группе относятся притча о плевелах, о сокровище, скрытом в поле, о драгоценной жемчужине, о неводе, о злом рабе,[8]о работниках на винограднике и о десяти девах. Создается впечатление, что это любимая вступительная формула первого евангелиста, и, возможно, в некоторых случаях он использовал ее там, где в первоначальном предании она отсутствовала. Как мы уже видели, евангелисты обращались с притчами достаточно свободно. Но Матфей использует эту формулу не бессистемно, поскольку в большинстве притчей, в его изложении такого вступления нет.

В любом случае, в трех притчах – о семени, растущем незаметно, о горчичном зерне и о закваске – упоминание о Царстве Божием засвидетельствовано в одном из наших ранних источников, а в одном случае – в обоих (это самое серьезное доказательство, которое могут предоставить нам Евангелия). Поэтому мы можем точно утверждать, что Иисус использовал притчи, чтобы рассказать, по словам Марка, о «тайнах Царствия Божия». Я постараюсь показать, что не только те притчи, где открыто говорится о Царстве Божием, но и в многие другие на самом деле связаны с этим понятием и что, изучая их, мы проливаем свет на его смысл.