Отделывайтесь от нас кивком,

грошом или взглядом косым,

Но помните: мы — английский народ,

и мы покуда молчим.

Богаты фермеры за морем,

да радость у них пресна,

Французы вольны и сыты,

да пьют они не допьяна;

Но нет на свете народа

мудрей и беспомощней нас --

Владельцев таких пустых животов,

таких насмешливых глаз.

Вы нам объясняетесь в любви,

слезу пустив без труда,

И все‑таки вы не знаете нас.

Ведь мы молчали всегда.

Пришли французские рыцари:

знамен сплошная стена,

Красивые, дерзкие лица --

мудреные имена…

Померкла под Босвортом их звезда:

там кровь лилась ручьем, — -

И нищий народ остался

с нищим своим королем.

А Королевские Слуги

глядели хищно вокруг,

И с каждым днем тяжелели

кошельки Королевских Слуг.

Они сжигали аббатства,

прибежища вдов и калек,

И больше негде было найти

бродяге хлеб и ночлег.

Пылали Божьи харчевни,

нагих и сирых приют:

Слуги Короны слопали все.

Но мы смолчали и тут.

И вот Королевские Слуги

стали сильней Короля;

Он долго водил их за нос,

прикидываясь и юля.

Но выждала время новая знать,

монахов лишившая сил,

И те, кто Слово Господне

за голенищем носил, — -

Кольцо сомкнулось, и голоса

слились в угрожающий гул;

Мы видели только спины:

на нас никто не взглянул.

Король взошел на эшафот

перед толпой зевак.

"Свобода!" — кто‑то закричал.

И все пошли в кабак.

Война прошлась по миру,

словно гигантский плуг:

Ирландия, Франция, Новый Свет --

все забурлило вдруг.

И странные речи о равенстве

звучали опять и опять,

И сквайры заметили нас наконец

и велели нам воевать.

В те времена никто не смел

с презреньем на нас смотреть:

Холопы, подъяремный скот --

мы доблестно шли на смерть.

В кипящем котле Трафальгара,

на Альбуэрских полях

Мы кровь свою проливали

за право остаться в цепях!

Мы падали, и стреляли,

и видели перед собой

Французов, которые знали,

за что они шли на бой;

И тот, кто был раньше непобедим,

пред нами не смог устоять,

И наша свобода рухнула с ним.

И мы смолчали опять.

Давно закончился славный поход,

затих канонады гром;

А сквайры в себя прийти не могли:

видать, повредились умом.

К законнику стали бегать,

цепляться за ростовщика, — -

Должно быть, при Ватерлоо

их все же задело слегка.

А может, тени монахов

являлись им в эти дни,

Когда монастырские кубки

к губам подносили они.

Мы знали: их время уходит,

подобно иным временам;

И снова земля досталась другим --

и снова, конечно, не нам.

Теперь у нас новые господа --

но холоден их очаг,

О чести и мести они не кричат

и даже не носят шпаг.

Воюют лишь на бумаге,

их взгляд отрешен и сух;

Наш стон и смех для этих людей --

словно жужжанье мух.

Сносить их брезгливую жалость --

трудней, чем рабский труд.

Под вечер они запирают дома

и песен не поют.

О новых законах, о правах

толкуют нам опять,

Но все не попросту — не так,

чтоб каждый мог понять.

Быть может, и мы восстанем,

и гнев наш будет страшней,

Чем ярость мятежных французов

и русских бунтарей;

А может, беспечностью и гульбой

нам выразить суждено

Презренье Божье к властям земным --

и мы предпочтем вино…

Отделывайтесь от нас кивком,

грошом или взглядом косым,

Но помните: мы — английский народ,

и мы слишком долго молчим!