Джордж Мур вступил на литературное поприще, написав собственную исповедь; и в этом не было бы ничего дурного, не продолжай он исповедоваться весь остаток жизни. Это человек, обладающий истинной силой внушения и умением управлять разного рода риторическими и неоформившимися убеждениями, которые нас воодушевляют и тешат. Минутная откровенность стала для него постоянным состоянием. Он восхищался всеми самыми выдающимися оригинальными личностями современности до тех пор, пока они от этого не устали. Все, что он пишет — и это надо полностью признать — отражает подлинную силу мысли. Объяснение причин ухода Мура от Римской католической церкви — это, пожалуй, самое яркое дополнение к его исповедям, написанное в последние годы. Дело в том, что Римская католическая церковь изо всех сил борется именно с той слабостью, которая не дала проявиться многим блестящим талантам Мура. Мур ненавидит католицизм, разбивающий дом из зеркал, в котором он живет. Не то чтобы Мур противится, когда ему предлагают верить в божественную реальность чудес и таинств, но он принципиально отказывается верить в реальность существования других людей. Как его наставник Пейтер и другие эстеты, он на самом деле яростно спорит с жизнью, пытаясь доказать, что мечтатель способен изваять своими руками отнюдь не только мечту. И не догма о реальности того света смущает его, а утверждение, будто этот мир реален.

На самом деле христианская традиция (единственная цельная этическая система в Европе) опирается на несколько парадоксов и тайн, которые не выдерживают испытания логикой, но могут быть легко оправданы жизнью. Среди них, например, парадокс о надежде и вере: чем безнадежнее ситуация, тем больше должен надеяться человек. Это понимал Стивенсон, и следовательно, Мур не может понять Стивенсона. Еще один парадокс касается милосердия или внутреннего благородства: чем слабее существо, тем больше почтения следует ему оказывать, чем беззащитнее оно, тем больше у него оснований так или иначе просить нас о защите. Это понимал Теккерей, и поэтому Мур не может понять Текке- рея. Среди имеющих вполне практическое и действенное значение тайн христианской традиции есть одно, выделяя которое, Римская католическая церковь, я бы сказал, постаралась на совесть: это представление о греховности гордыни. Гордыня — слабость человеческого характера; она способна задушить смех, задушить удивление, задушить благородные порывы. Христианская традиция это понимает; поэтому Мур не может понять христианскую традицию.

Ведь в реальности все намного более странно, чем это представлено в официальном учении о греховности гордыни. Верно не только то, что в смирении куда больше мудрости и силы, чем в гордыне. Верно также и то, что тщеславие намного мудрее и намного сильнее, чем гордыня. У тщеславия светский нрав, оно почти что объединяет людей; гордыня — одиночка, лишенная светскости. Тщеславие активно; оно жаждет нескончаемых оваций; гордыня пассивна, она нуждается в аплодисментах только одного человека, который и так ей рукоплещет. Тщеславие забавно и с удовольствием подшучивает над собой; гордыня скучна, она не может даже улыбнуться. Суть их отличия в том же, в чем отличие Стивенсона от Джорджа Мура, который сообщает нам, что «отмел Стивенсона». Не знаю, где после этого оказался Стивенсон, но где бы он ни был, полагаю, ему там совсем не плохо, ибо ему хватило мудрости быть бахвалом, но не гордецом. У Стивенсона ветреное тщеславие; у Мура это — душный эгоизм. Потому Стивенсон веселит своим тщеславием и себя, и нас; зато ярчайшие проявления нелепости Мура остаются скрытыми от его глаз.

Если мы сравним это глупое важничанье и глупую радость, с которой Стивенсон превозносит собственную книгу и бранит своих критиков, то нетрудно будет догадаться, почему Стивенсон обрел, наконец, свою жизненную философию, тогда как Мур по–прежнему бродит по свету в ее поисках. Стивенсон обнаружил, что секрет жизни в смехе и смирении. Наше «я» сродни Горгоне. Тщеславие рассматривает его через зеркало других людей и чужих жизней. Гордыня изучает его напрямую и обращается в камень.

Об этом недостатке Мура необходимо сказать особо, ибо он отражает слабость деятельности, не лишенной при этом силы. Эгоизм Мура — это не просто моральная слабость, это также неизбывная и заразительная эстетическая слабость. Мур был бы нам гораздо более интересен, если бы так сильно не интересовался собой. Мы чувствуем себя так, словно нам предложили осмотреть галерею, где выставлены весьма привлекательные полотна,* на каждом из которых, следуя какому‑то бесполезному и непродуманному принципу, художник изобразил одну и ту же фигуру в одной и той же позе. «Вид на Большой Канал с фигурой Дж. Мура вдалеке», «Силуэт Дж. Мура в тумане», «Дж. Мур у камина», «Погребальное ложе Дж. Мура при свете луны» — продолжать этот перечень можно бесконечно. Сам Мур, не задумываясь, ответил бы, что в своей книге намеревался выразить себя. Но на это можно заметить, что он не преуспел в своем намерении. И здесь заложен один из тысячи аргументов против греха гордыни: осознание себя губительно для самораскрытия. Человек, который по большей части думает только о себе, постарается быть разносторонним, достичь во всем показного совершенства, он постарается стать ходячей культурной энциклопедией, и его настоящее «я» потеряется в этой фальшивой разносторонности. Размышления о себе приведут к попытке охватить все; попытка охватить все приведет к тому, что можно сделаться никем. С другой стороны, допустим, что человеку хватает разума, чтобы думать исключительно о мире в целом; но он будет думать о нем так, как присуще только ему. Он сохранит в чистоте божественную тайну; он будет видеть траву такой, какой ее не видит никто, и любоваться солнцем так, как никто не умеет. Практически это обстоятельство изложено в «Исповедях» Мура. Читая их, мы не ощущаем присутствия определенной личности, как у Тек- керея или Мэтью Арнолда. Мы лишь знакомимся с рядом вполне разумных, и при этом во многом противоречивых суждений, которые могут принадлежать любому неглупому человеку; но нам предлагают восхищаться ими особо, поскольку они принадлежат Муру. Он — единственная нить, связующая католицизм и протестантство, реализм и мистицизм; он, а точнее, его имя. Он глубоко пропитан даже теми идеями, которых больше не разделяет, и ждет от нас того же. Он вставляет слово «Я», написанное с большой буквы, даже там, где это ни к чему — даже там, где это снижает силу откровенного заявления. Там, где другой сказал бы: «Сегодня хороший день», Мур скажет: «На мой вкус, день сегодня хорош». Где другой сказал бы: «У Мильтона, несомненно, хороший стиль», Мур скажет: «Мильтон всегда впечатлял меня своим стилем». Возмездие такому эгоистичному духу в том, что он полностью интеллектуален. Мур объявил много достойных внимания «священных войн», однако прекратил их раньше, чем за дело смогли взяться его ученики. Даже когда он на стороне истины, он изменяет своим словам, как лживый ребенок. Даже открыв для себя реальность, он не может постичь все остальное. Впрочем, есть у него одно качество, которым не обделен ни один ирландец — непримиримость; и это, безусловно, большое достоинство, особенно в нашу эпоху. Но в нем нет твердости убеждений, которая дополняет боевой дух в таком человеке, как Бернард Шоу. Его слабость перед самолюбованием и себялюбием во всей их красе не мешает ему бороться; но она никогда не даст ему победить.