Семью вполне можно рассматривать как основную человеческую организацию. Все готовы признать, что это элементарная ячейка и главная единица практически любого общества, за исключением разве что таких, как Лакедемон, которые увлеклись «эффективностью» и в результате погибли, исчезнув без следа. Христианство, при всей грандиозности революционных преобразований, не тронуло эту древнюю и языческую святыню; оно ее просто перевернуло. Оно не отрицало триединства: отец, мать и ребенок. Оно лишь прочло его наоборот: ребенок, мать, отец. И назвало его не просто семьей, а Святым Семейством, поскольку очень многие вещи становятся святыми, если вывернуть их наизнанку. Но некоторые мудрецы нашего декаданса обрушили на семью серьезные нападки. Они поставили ее под сомнение — я думаю, неправильно; а защитники семьи ее защищали, и защищали тоже неправильно. Их защита сводилась к тому, что во время стрессов, вызванных изменчивостью современной жизни, семья остается символом мира, уюта и согласия. Но для меня очевидно, что возможна и другая защита семьи; она заключается в том, что семья вовсе не так уж спокойна, уютна и единогласна.

В наши дни не модно рассуждать о преимуществах маленького сообщества. Нам говорят, что мы должны мечтать об огромных империях и великих идеях. Однако в маленьком государстве, городе или селении есть преимущество, не заметить которое может только слепой. Тот, кто живет в маленьком обществе, обретает гораздо больший мир. Он знает гораздо больше о живом многообразии и упорных разногласиях людей. Причина очевидна. В большом обществе мы имеем возможность выбирать себе знакомых. В маленьком — они выбраны для нас заранее. Таким образом все крупные и высоко цивилизованные общественные группы основаны на том, что называется симпатией и отгорожены от реального мира надежнее, чем за вратами монастыря. В клане никакой ограниченности, по сути, нет; на самом деле ограничена клика. Люди клана живут вместе, потому что носят одинаковые шотландки или ведут свой род от одной и той же священной коровы; но души их с помощью божественного провидения всегда будут пестрее любого шотландского пледа. Люди клики живут вместе благодаря сходному состоянию душ, и узость их —тэтоузость духовных запросов, которая ждет грешников в аду. Большое общество существует, чтобы создавать клику. Большое общество — это общество поощрения узости. Это механизм для охраны одинокого и тонкокожего индивидуала от всех горьких и вынужденных соглашений. Это в прямом смысле слова общество против распространения христианства.

Все это мы можем проследить на примере трансформации такого понятия, как клуб. Когда Лондон был меньше и его районы имели более четко очерченные границы, клуб был тем, чем до сих пор остается в деревнях, то есть прямой противоположностью того, чем он стал в больших городах. Раньше клуб рассматривали как место, где человек может побыть в обществе. Теперь клуб рассматривают как место, где человек может быть сам по себе. Чем больше развивается и усложняется наша цивилизация, тем реже клуб остается местом, где можно шумно спорить, и тем чаще он становится тем странным местом, где можно, как сейчас говорят, спокойно поесть. Его цель — доставить человеку комфорт и успокоение, то есть поставить его в оппозицию к обществу. Социальное общение, как и всё хорошее, полно трудностей, опасностей и противоречий. Нынешний клуб воспитывает худший из человеческих типов — роскошествующего анахорета, человека, который сочетает в себе порочные наклонности Лукулла с безумным одиночеством святого Симеона Столпника.

Если бы завтра улицу, на которой мы живем, занесло снегом, мы бы неожиданно для себя открыли огромный новый и незнакомый мир. В этом объяснение тех усилий, которые прилагает типичный современный человек, чтобы со своей улицы сбежать. Сначала он придумывает современную гигиену и едет в Маргит. Затем придумывают современную культуру и едет во Флоренцию. Далее изобретает современный империализм и едет в Тимбукту. Путешествует к самым крайним границам мира. Изображает из себя охотника на тигров. Почти что ездит на верблюде. И всё это время он только и делает, что бежит с улицы, на которой родился; и у него всегда готово объяснение своему побегу. Он говорит, что бежит со своей улицы, потому что там скучно; но он лжет. На самом деле он бежит, потому что там слишком интересно. Интересно, потому что трудно, а трудно, потому что такова жизнь. Беглец едет в Венецию, потому что для него венецианцы — просто венецианцы, а люди с его улицы — яркие характеры. Он может глазеть на китайцев, потому что для него китайцы — просто объекты наблюдения, но, глядя на пожилую леди в соседнем саду, он видит настоящего человека. Короче говоря, он бежит от слишком активного сообщества равных — от свободных людей, капризных, непостоянных и сознательно непохожих на него самого. Улица в Брик- стоне слишком оживленна и разнообразна. И ему надо успокоиться и расслабиться среди тигров и стервятников, среди верблюдов и крокодилов. Эти создания, конечно, очень отличаются от него. Но они ни формой, ни цветом, ни повадками не могут вступить с ним в решительное интеллектуальное противоборство. Они не стремятся попрать его принципы и навязать свои; это стремятся сделать странные чудища с соседней улицы. Верблюд не станет кривить губы в презрительной усмешке, потому что у мистера Робинсона нет горба; это сделает культурный джентльмен из дома номер 5, увидев, что у мистера Робинсона нет веранды. Стервятник не разразится смехом, видя, что человек не умеет летать; но майор из дома номер 9 обхохочется, узнав, что сосед не умеет курить. Претензии, которые мы предъявляем своим соседям, состоят не в том, что они, как мы говорим, занимаются не своим делом. Мы вовсе не имеем в виду, что они действительно занимаются не своим делом. Если бы занимались не своим делом, им бы внезапно повысили арендную плату и очень скоро они бы перестали быть нашими соседями. Когда мы так говорим, мы имеем в виду нечто более глубокое. Нас раздражает не то, что они не прилагают достаточных усилий и энергии, чтобы заниматься только собой. Нас раздражает, что они прилагают достаточно усилий и энергии, чтобы в той же мере интересоваться нами. Короче говоря, нас пугает не узость кругозора наших соседей, а их упорное стремление его расширить. Любая антипатия к обычным людям имеет ту же природу. Антипатию вызывают не их слабости (как мы предпочитаем думать), а их энергия. Мизантропы делают вид, что презирают человечество за его слабость. На самом деле они ненавидят его за его силу.

Разумеется, стремление ограничить грубую энергию и огромное многообразие обычных людей абсолютно понятно и простительно, пока оно не старается прикинуться превосходством. В таких случаях оно называет себя аристократизмом, эстетизмом или превосходством над буржуазией с ее слабостями, на которые ей справедливо указывают. Высокомерие — самый простительный из грехов, но как добродетель он непростителен. Ницше, который наиболее последовательно выражал этот брезгливый и надменный взгляд, в одной из своих работ описал — очень ярко с чисто литературной точки зрения — то отвращение и презрение, которое охватывало его при виде обычных людей с их заурядными лицами, тусклыми голосами и банальными мыслями. Как я уже говорил, такое отношение можно считать прелестным, если рассматривать его как жалость. Аристократизм Ницше весь посвящен ценностям, которые присущи слабым. Когда он передает нам свое отвращение к бесчисленным лицам, бесконечным голосам и подавляющей вездесущности толпы, мы поневоле сочувствуем любому, кого тошнит на пароходе и кто изнемогает в переполненном омнибусе. Любой из нас ненавидел человечество, где его унижали как человека. Любой из нас проявлял человеческую реакцию, когда глаза его застил туман или в ноздри бил удушающий смрад. Но когда Ницше с поразительным отсутствием юмора и катастрофическим недостатком воображения просит нас поверить, что его аристократия — это аристократия могучих мышц или несгибаемой воли, тут необходимо внести ясность. Это аристократия слабых нервов.

Мы сами создаем своих друзей; и своих врагов тоже создаем мы сами; а вот соседей нам дает Бог. Следовательно, сосед приходит к нам как воплощение всех ужасов беспечной природы; он чужд, как звезды; он безрассуден и равнодушен, как поезд. Он — Человек, самый страшный из зверей. Вот почему древние культы и священные письмена были полны великой мудрости, когда говорили не о долге перед человечеством, а о долге перед ближним своим. Долг перед человечеством нередко принимает форму личного или даже приятного выбора. Это может быть хобби или даже развлечение. Можно работать в Ист–Энде, потому что нам особенно подходит работа в Ист–Энде, или потому что мы так думаем; можно бороться за мир во всем мире, потому что нам необычайно нравится борьба. Самые ужасные мучения, самые неприятные испытания могут быть результатом выбора или причудой вкуса. В нас может быть заложена глубокая любовь к буйнопомешанным или особый интерес к проказе. Можно любить негров, потому что они черные, или немецких социалистов, потому что они педантичны. Но ближнего мы обязаны любить, потому что он рядом, а это гораздо более серьезная причина для гораздо более решительных действий. Он представитель тех людей, которых мы не выбираем. И поскольку он может быть любым, он представляет всех. Он символичен, потому что случаен.

Разумеется, люди, покидая свое скромное окружение, нередко бегут в смертельно опасные края. Но это вполне естественно, потому что они бегут не от смерти. Он бегут ради жизни. Этот принцип применим во всех внутренних сферах социальной системы человечества. Совершенно ясно, что человек ищет разные человеческие характеры, когда стремится найти свое собственное подмножество характеров, а не многообразие человечества. Вполне естественно, что британский дипломат должен искать общества японских генералов, если ему нужен японский генералитет. Но если ему нужны люди, которые отличаются от него самого, то ему лучше остаться дома и потолковать о религии с горничной. Вполне понятно, что местный гений стремится покорить Лондон, если покорение Лондона — его цель. Но если он стремится покорить нечто принципиально иное и в корне враждебное, ему лучше остаться на месте и вступить в спор с ректором колледжа. Человек с соседней улицы целиком прав, если едет в Рамсгейт ради самого Рамсгейта, хотя это и трудно себе представить. Но если он утверждает, что едет в Рамсгейт «ради перемен», то следует заметить, что куда более романтичная и даже мелодраматичная перемена произойдет, если он спрыгнет со стены в соседний сад. Последствия будут куда более бодрящими по сравнению с тем, что может предоставить ему Рамсгейт.

Этот принцип применим и к империи, и к нации внутри империи, и к городу внутри нации, и к городской улице; равным образом он применим и к дому на улице. Становление семьи имело те же причины, что и становление нации или образование города. Человеку хорошо в семье в том же смысле, как ему хорошо в густонаселенном городе. Человеку хорошо жить в семье в том же смысле, как приятно и прекрасна оказаться на улице, заметаемой снегом. И то, и другое заставляет его понять, что жизнь — это не то, что снаружи, а то, что внутри. Более того, все настаивают на том, что жизнь — если она действительно интересная и насыщенная — по природе своей идет вопреки нам самим.

Современные писатели, которые более или менее открыто утверждают, что семья — образование вредное, в целом — кто резко, ко горько, кто патетически — все сводят к тому, что интересы членов семьи не всегда сходны. На самом деле семья — полезное образование именно потому, что эти интересы различны. Семья благотворна именно потому, что состоит из множества несоответствий и разногласий. Она, как говорят сентименталисты, похожа на маленькое королевство, и, как большинство маленьких королевств, находится в состоянии, в чем‑то сходном с анархией. Именно потому, что братца Джорджа не волнуют наши религиозные противоречия, а интересует только ресторан Трокадеро, семья проявляет качества, присущие всякому здоровому союзу. Именно потому, что дядюшка Генри не одобряет театральных пристрастий сестрицы Сары, семья похожа на человечество. Мужчины и женщины, которые — по тем или иным причинам — восстают против семьи, на самом деле — по тем или иным причинам — восстают против человечества. Тетушка Элизабет безрассудна, как все человечество. Папа взрывоопасен, как человечество. Младший брат непоседлив, как человечество. Дедушка глуп, как весь мир; и стар, как мир.

Тот, кто стремится — во благо или во зло — вырваться из своего окружения, просто стремится уйти в более узкий мир. Таких людей беспокоит и пугает широта и многообразие семьи. Саре нужен мир, состоящий из одних завзятых театралов; Джордж хочет думать, что Трокадеро — это вселенная. Я ни в коем случае не утверждаю, что такое сужение жизненного пространства всегда вредно для отдельного человека, равно как не утверждаю, что всегда вреден уход в монастырь. Но я утверждаю, что есть нечто дурное и искусственное в желании людей поддаться странной иллюзии, будто они таким образом выходят в более широкий и разнообразный мир. Лучший способ проверить свою готовность к встрече с многообразием человечества состоит в том, чтобы пролезть через дымоход в первый попавшийся дом и попытаться поладить с его обитателями. Собственно, это и делал каждый из нас с момента своего рождения.

В этом и состоит великая и возвышенная романтика семьи. Она романтична, ибо она непредсказуема. Она романтична, поскольку все, что говорят о ней враги, — правда. Она романтична, потому что случайна. И она романтична, потому что она здесь. Подбирая группу людей обдуманно и рационально, вы пестуете дух сектантства и ограниченности. Подбирая группу людей произвольно, вы получаете группу людей. Здесь присутствует элемент авантюризма, который изначально присущ людям. Здесь выбираем не мы, здесь выбирают нас. Влюбленность всегда рассматривалась как величайшее приключение, в высшей степени романтическая случайность. И поскольку в этом задействовано что‑то помимо нас, какая‑то разновидность очаровательного фатализма, — это чистая правда. Любовь поглощает нас, преображает и мучает. Она, как и музыка, разбивает нам сердца своей невероятной красотой. Но как только мы начинаем сознательно к этому стремиться, как только мы начинаем в том или ином смысле готовиться вдруг влюбиться, как только мы начинаем выбирать или даже просто оценивать широту возможностей, — любовь тут же перестает быть истинно романтичной и истинной безрассудной. В каком‑то смысле величайшее приключение — это не влюбленность. Величайшее приключение — это акт рождения. Мы внезапно попадаем в прекрасную и жутковатую ловушку. Мы вдруг видим то, что и не мечтали увидеть. Отец и мать поджидали нас и вдруг объявились, словно разбойники из кустов. Наш дядюшка полон неожиданностей. Тетушка, по меткому народному выражению, — гром среди ясного неба. Когда мы, едва родившись, оказываемся в семье, мы попадаем в непредсказуемый мир, где царят странные законы; в мир, который может функционировать и без нас; в мир, который создан не нами. Иными словами, когда мы попадаем в семью, мы попадаем в сказку.

Одна из разновидностей фантастического рассказа неразрывно связана с семьей и отношениями людей на протяжении жизни. Романтика — это самое серьезное, что есть в жизни; она даже серьезнее, чем реальность. Можно доказать, что реальность обманчива, но никак нельзя доказать, что она не важна или невыразительна. Даже если факты ложны, они всё равно загадочны. И это своеобразие жизни, эта внезапная неожиданность и причудливость ее элементов, остаются непреодолимо интересными. Обстоятельства, которыми мы умеем управлять, могут быть безопасными или пессимистическими; но «обстоятельства, которые не подлежат нашему контролю», становятся божественными для тех, кто, подобно мистеру Микоберу, взывает к ним и черпает в них силу. Люди спрашивают, почему роман — самая популярная форма литературы; почему их читают больше, чем учебники или книги по метафизике. Причина очень проста: роман более правдив, чем прочие книги. В учебниках жизнь иногда может отражаться правдиво. Еще более правдиво она иногда отражается в книгах по метафизике. Но жизнь — это всегда роман. Наше бытие не всегда будет песней или даже прекрасной элегией. Действительность может и не быть разумно справедливой или очевидно неправильной. Но наше бытие — это всегда история. Пламенные буквы каждого заката складываются в слова: «продолжение следует». Обладая достаточно развитым умом, мы можем сделать философский или логический вывод в полной уверенности, что он конечен и правилен. Обладая соответствующей силой разума, мы можем завершить научное открытие и убедиться, что оно истинно. Но даже обладая гигантским интеллектом, мы не можем завершить самую простую и дурацкую историю, не сомневаясь, что она завершена правильно. Ибо в основе истории лежит не только интеллект, который частью есть механизм, но и воля, которая, по сути, божественное провидение. Сочинитель романов может, если ему этого захочется, в последней главе отправить своего героя на виселицу. Он может сделать это по той же божественной прихоти, в соответствии с которой он, автор, сам может взойти на виселицу и затем отправиться в ад, если таков его выбор. Та самая цивилизация — европейская цивилизация рыцарства, — которая отстаивала свободную волю в тринадцатом столетии, в восемнадцатом породила то, что называют литературой. Когда Фома Аквинский отстаивал духовную свободу человека, он создал все плохие романы в публичных библиотеках.

Для того чтобы жизнь стала историей или романтическим приключением, необходимо, чтобы по крайней мере значительная ее часть происходила без нашего на то соизволения. Если мы хотим упорядочить свою жизнь, это будет нам досадной помехой, но это станет ее важной особенностью, если мы хотим превратить ее в драматическое повествование. Несомненно, это нередко случается, когда такая драма пишется человеком, который нам не слишком нравится. Но она понравится нам еще меньше, если автор ежечасно будет выходить перед поднятием занавеса и заставлять слушать, какие повороты сюжета ждут нас в следующем акте. Можно многое предусмотреть в жизни; можно предусмотреть столько, что вы станете героем романа. Но если предусмотреть всё, вы станете таким героем, что романа не получится. В сущности, жизнь богачей столь уныла и бедна событиями именно потому, что они сами могут эти события выбирать. Им скучно, ибо они всесильны. Они не чувствуют прелести приключения, поскольку сами эти приключения придумывают. Романтической и полной ярких перспектив жизнь делают те простые и строгие ограничения, которые заставляют нас идти навстречу неприятностям и неожиданностям. Тщетно высокомерные современные писатели бормочут о пребывании в неблагоприятной среде. Жить романтикой и означает пребывать в неблагоприятной среде. Родиться на этой земле значит родится в незнакомой среде, то есть попасть в романтическую историю. Семья — самое важное и наиболее определенное из всех ограничений, которые формируют и создают поэзию и многообразие жизни. Следовательно, неправы те современные писатели, которые воображают, что романтику можно найти в совершенной статичности, которую они зовут свободой. Они полагают, что жест человека может быть столь поразителен и романтичен, что солнце скатится с небес. Но более поразительно и романтично, что солнце не скатилось с небес до сих пор. В любых очертаниях и формах они ищут мир без ограничений, то есть мир без формы и мир без очертаний. Но нет ничего хуже бесформенной бесконечности. Они говорят, что хотят быть сильны, как сама вселенная, но самом деле они мечтают, чтобы вселенная стала такой же слабой, как они.