Управляющий банком отхлебнул ледяной воды и воскликнул сердечней, чем требовала деловая вежливость:

– Как вы, наверно, рады, что миссис Скоби вернулась! Да еще к рождеству.

– До рождества далеко, – сказал Скоби.

– Когда дожди кончаются, время летит незаметно, – произнес управляющий с необычным для него благодушием, Скоби никогда не замечал в его тоне такого оптимизма. Он вспомнил, как вышагивала по комнате эта худенькая журавлиная фигура, то и дело хватаясь за медицинский справочник.

– Я пришел к вам… – начал Скоби.

– Насчет страховки? Или перебрали деньги со своего текущего счета?

– На этот раз ни то, ни другое.

– Вы же знаете, Скоби, я всегда буду рад вам помочь.

Как спокойно Робинсон сидит у себя за столом! Скоби спросил с удивлением:

– Вы что, отказались от своего ежедневного моциона?

– Ах, все это была такая чушь! – сказал управляющий. – Я просто начитался всяких книг.

– А я как раз хотел заглянуть в вашу медицинскую энциклопедию.

– Ступайте лучше к доктору, – неожиданно посоветовал ему Робинсон. – Меня вылечил доктор, а не книги. Подумать, сколько я мучился, зря… Имейте в виду, Скоби, новый молодой человек, которого заполучила Арджилская больница, – лучший врач в колонии с самого ее основания.

– И он вас вылечил?

– Сходите к нему. Его фамилия Тревис. Скажите, что я вас послал.

– И все же, если позволите, я хотел бы взглянуть…

– Возьмите на полке. Я их там держу за импозантный вид. Управляющий банком должен быть человеком интеллигентным. Клиентам нравится, когда у него стоят серьезные книги.

– Я рад, что у вас больше не болит желудок.

Управляющий снова отхлебнул воды.

– Я просто о нем больше не думаю. Говоря по правде, Скоби, я…

Скоби поднял глаза от энциклопедии.

– Что?

– Нет, это я просто так.

Скоби открыл энциклопедию на слове «Грудная жаба» и прочел:

«Болевые ощущения. Их обычно описывают как сжатие: „грудь точно зажата в тиски“. Боль ощущается в центре грудной клетки и под грудиной. Она может распространяться в любую из рук, чаще в левую, вверх в шею или вниз в брюшную полость. Длится обычно несколько секунд, но, во всяком случае, не более минуты. Поведение больного. Весьма характерно: больной замирает в полнейшей неподвижности, в каких бы условиях он в это время ни находился»…

Скоби быстро пробежал глазами подзаголовки: «Причина боли». «Лечение». «Прекращение болезни» – и поставил книгу обратно на полку.

– Ну что ж, – сказал он. – Пожалуй, я и в самом деле загляну к вашему доктору Тревису. Мне кажется, лучше обратиться к нему, чем к доктору Сайкс. Надеюсь, он подбодрит меня так же, как вас.

– Мой случай ведь не совсем обычный, – уклончиво сказал управляющий.

– Со мной, видимо, все ясно.

– Выглядите вы довольно хорошо.

– Да я в общем здоров, только вот сердце иногда немножко побаливает и сплю неважно.

– Работа ответственная, в этом все дело.

– Возможно.

Скоби казалось, что он бросил в землю достаточно зерен – но для какой жатвы? Этого он и сам не мог бы сказать. Попрощавшись, он вышел на улицу, где ослепительно сияло солнце. Шлем он держал в руке, и раскаленные лучи били прямо по его редким седеющим волосам. Он призывал на себя кару всю дорогу до полицейского управления, но ему было в ней отказано. Последние три недели ему казалось, что люди, проклятые богом, находятся на особом положении; как молодежь, которую торговая фирма посылает служить в какое-нибудь гиблое место, – их выделяют из числа более удачливых коллег, облегчают им повседневный труд и всячески берегут, чтобы, не дай бог, их не миновало то, что им уготовано. Вот и у него теперь все идет как по маслу. Солнечный удар его не берет, начальник административного департамента приглашает обедать… Злая судьба от него, видно, отступилась.

Начальник полиции сказал:

– Входите, Скоби. У меня для вас хорошие вести.

И Скоби приготовился к тому, что от него отступятся снова.

– Бейкер сюда не едет. Он нужен в Палестине. Они все же решили назначить на мое место самого подходящего человека.

Скоби сидел на подоконнике, опустив на колено руку, и смотрел, как она дрожит. Он думал: ну вот, всего этого могло и не быть. Если бы Луиза не уехала, я никогда не полюбил бы Элен, меня не шантажировал бы Юсеф, я никогда не совершил бы с отчаяния этого поступка. Я бы остался собой, тем, кто пятнадцать лет живет в моих дневниках, а не разбитым слепком с человека. Но ведь только потому, что я все это сделал, ко мне пришел успех. Я, выходит, один из слуг дьявола. Он-то, уж заботится о своих. И теперь, думал он с отвращением, меня ждет удача за удачей.

– Я подозреваю, что вопрос решил отзыв полковника Райта. Вы на него произвели прекрасное впечатление.

– Слишком поздно, сэр.

– Почему?

– Я стар для этой работы. Сюда надо человека помоложе.

– Чепуха. Вам только пятьдесят.

– Здоровье у меня сдает.

– Первый раз слышу.

– Я сегодня как раз жаловался Робинсону в банке. У меня какие-то боли и бессонница. – Он говорил быстро, барабаня пальцами по колену. – Робинсон просто молится на Тревиса. Говорит, что тот сотворил с ним чудо.

– Бедняга этот Робинсон!

– Почему?

– Ему осталось жить не больше двух лет. Это, конечно, строго между нами, Скоби.

Люди не перестают друг друга удивлять: значит, этот смертный приговор вылечил Робинсона от воображаемых болезней, от чтения медицинских книг, от ходьбы из угла по своему кабинету! Так вот как бывает, когда узнаешь самое худшее. Остаешься с ним один на один и обретаешь нечто вроде покоя.

– Дай бог, чтобы всем нам удалось умереть так спокойно. Он собирается ехать домой?

– Не думаю. Скорее, ему придется лечь в больницу.

Скоби думал: эх, а я не понял тогда того, что вижу. Робинсон показывал мне самое заветное свое достояние: легкую смерть. Этот гад даст большую смертность, хотя, пожалуй, и не такую большую, если вспомнить, что делается в Европе. Сначала Пембертон, потом ребенок в Пенде, а теперь Робинсон… Нет, это немного, но ведь я не считаю смертей от черной лихорадки в военном госпитале.

– Вот так-то обстоят дела, – сказал начальник полиции. – В будущем году займете мое место. Ваша жена будет рада.

Я должен буду терпеливо вынести ее радость, думал Скоби без всякой злобы. Я виноват, и не мне ее осуждать или показывать свое раздражение.

– Я пойду домой, – сказал он.

Али стоял возле машины, разговаривая с каким-то парнем, который, увидев Скоби, скрылся.

– Кто это такой, Али?

– Мой младший брат, хозяин.

– Как же я его не знаю? Одна мать?

– Нет, хозяин, один отец.

– А что он делает?

Али молча вертел рукоятку стартера, с лица его лил пот.

– У кого он работает, Али?

– Что, хозяин?

– Я спрашиваю, у кого он работает?

– У мистера Уилсона, хозяин.

Мотор завелся, и Али сел на заднее сиденье.

– Он тебе что-нибудь предлагал, Али? Просил, чтобы ты доносил на меня – за деньги?

Ему было видно в зеркале лицо Али – хмурое, упрямое, скрытное, каменное, как вход в пещеру.

– Нет, хозяин.

– Мною интересуются и платят за доносы хорошие деньги. Меня считают плохим человеком, Али.

– Я ваш слуга, – сказал Али, глядя ему прямо в глаза.

Одно из свойств обмана, думал Скоби, – это потеря доверия к другим. Если я могу лгать и предавать, значит, на это способны и другие. Разве мало людей поручилось бы за мою честность и потеряло бы на этом свои деньги? Зачем же я буду зря ручаться за Али? Меня не поймали за руку, его не поймали за руку, вот и все. Тупое отчаяние сдавило ему затылок. Он думал, уронив голову на руль: я знаю, что Али честный слуга; я знаю его пятнадцать лет; мне просто хочется найти себе пару в этом мире обмана. Ну, а какова следующая стадия падения? Подкупать других?

Когда они приехали, Луизы не было дома; кто-нибудь, по-видимому, за ней заехал и увез на пляж. Она ведь не ждала, что он вернется до темноты. Он написал ей записку: «Повез кое-какую мебель Элен. Вернусь рано. У меня для тебе хорошие новости», – и поехал один к домику на холме по пустой, унылой полуденной дороге. Кругом были только грифы – они собрались вокруг дохлой курицы на обочине и пригнули к падали стариковские шеи; их крылья торчали в разные стороны, как спицы сломанного зонта.

– Я привез тебе еще стол и пару стульев. Твой слуга здесь?

– Нет, пошел на базар.

Они теперь целовались при встрече привычно, как брат и сестра. Когда грань перейдена, любовная связь становится такой же прозаической, как дружба. Пламя обожгло их и перекинулось через просеку на другую часть леса; оно оставило за собой лишь чувство ответственности и одиночества. Вот если только ступишь босой ногой, почувствуешь в траве жар.

– Я помешал тебе обедать, – сказал Скоби.

– Да нет, я уже кончаю. Хочешь фруктового салата?

– Тебе давно пора поставить другой стол. Смотри, какой этот неустойчивый. – Он помолчал. – Меня все-таки назначают начальником полиции.

– Твоя жена обрадуется.

– А мне это безразлично.

– Ну нет, извини, – сказала она энергично. Элен была твердо убеждена, что страдает она одна. Он будет долго удерживаться, как Кориолан, от того, чтобы выставлять _свои_ раны напоказ, но в конце концов не выдержит; будет преувеличивать свои горести в таких выражениях, что они ему самому начнут казаться мнимыми. Что ж, подумает он тогда, может, она и права. Может, я и в самом деле не страдаю. – Ну да, начальник полиции должен быть выше всяких подозрений, – продолжала она. – Как Цезарь. – (Ее цитаты, как и правописание, не отличались особенной точностью.) – Видно, нам приходит конец.

– Ты же знаешь, что у нас с тобой не может быть конца!

– Ах, нельзя же начальнику полиции тайком держать любовницу в какой-то железной лачуге!

Шпилька была в словах «тайком держать», но разве он мог позволить себе хоть малейшее раздражение, помня ее письмо, где она предлагала себя в жертву: пусть он делает с ней, что хочет, даже выгонит! Люди не бывают героями беспрерывно; те, кто отдает все богу или любви, должны иметь право иногда, хотя бы в мыслях, взять обратно то, что они отдали. Какое множество людей вообще не совершает героических поступков, даже сгоряча. Важен поступок сам по себе.

– Если начальник полиции не может быть с тобой, значит, я не буду начальником полиции.

– Это глупо. В конце концов, какая нам от всего этого радость? – спросила она с притворной рассудительностью, и он понял, что сегодня она не в духе.

– Для меня большая, – сказал он и тут же спросил себя: что это – опять утешительная ложь? Последнее время он лгал столько, что маленькая и второстепенная ложь была не в счет.

– На часок-другой, да и то не каждый день, а когда тебе удастся улизнуть. И ты уж никогда не сможешь остаться на ночь.

Он сказал без всякой надежды:

– Ну, у меня есть всякие планы.

– Какие планы?

– Пока еще очень неопределенные.

Она сказала со всей холодностью, какую смогла на себя напустить:

– Что ж, надеюсь, ты мне сообщишь о них заранее, чтобы я подготовилась.

– Дорогая, я ведь пришел не для того, чтобы ссориться.

– Меня иногда удивляет, зачем ты вообще сюда ходишь.

– Вот сегодня я привез тебе мебель.

– Ах да, мебель.

– У меня здесь машина. Давай я свезу тебя на пляж.

– Нам нельзя показываться вместе на пляже!

– Чепуха. Луиза сейчас, по-моему, там.

– Ради Христа, избавь меня от этой самодовольной дамы! – воскликнула Элен.

– Ну хорошо. Я тебя просто покатаю на машине.

– Это безопаснее, правда?

Скоби схватил ее за плечи и сказал:

– Я не всегда думаю только о безопасности.

– А мне казалось, что всегда.

И вдруг он почувствовал, что выдержка его кончилась, – он закричал:

– Не думай, что ты одна приносишь жертвы!

С отчаянием он видел, что между ними вот-вот разразится сцена: словно смерч перед ливнем, черный, крутящийся столб скоро закроет все небо.

– Конечно, твоя работа страдает, – сказала она с ребячливым сарказмом. – То и дело урываешь для меня полчасика!

– Я потерял надежду.

– То есть как?

– Я пожертвовал будущем. Я обрек себя на вечные муки.

– Не разыгрывай, пожалуйста, мелодраму! Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты только что сказал мне, что будущее твое обеспечено – ты будешь начальником полиции.

– Я говорю о настоящем будущем – о вечности.

– Вот что я в тебе ненавижу – это твою религию! Ты, наверно, заразился у набожной жены. Все это такая комедия! Если бы ты в самом деле верил, тебя бы здесь не было.

– Но я верю, и все же я здесь, – сказал он с удивлением. – Ничего не могу объяснить, но это так. И я не обманываю себя, я знаю, что делаю. Когда отец Ранк приблизился к нам со святыми дарами…

Элен презрительно прервала его:

– Ты мне все это уже говорил. Брось кокетничать! Ты веришь в ад не больше, чем я!

Он схватил ее за руки и яростно их сжал.

– Нет, тебе это так легко не пройдет! Говорю тебе – я верю! Я верю, говорю тебе! Верю, что если не случится чуда, я проклят на веки вечные. Я полицейский. Я знаю, что говорю. То, что я сделал, хуже всякого убийства, убить – это ударить, зарезать, застрелить, сделано – и конец, а я несу смертельную заразу повсюду. Я никогда не смогу от нее избавиться. – Он отшвырнул ее руки, словно бросал зерна на каменный пол. – Не смей делать вид, будто я не доказал тебе свою любовь.

– Ты хочешь сказать – любовь к твоей жене. Ты боялся, что она узнает.

Злость покинула его. Он сказал:

– Любовь к вам обоим. Если бы дело было только в ней, выход был бы очень простой и ясный. – Он закрыл руками глаза, чувствуя, как в нем снова просыпается бешенство. – Я не могу видеть страданий и причиняю их беспрерывно. Я хочу уйти от всего этого, уйти совсем.

– Куда?

Бешенство и откровенность прошли; через порог снова прокралась, как шелудивый пес, хитрость.

– Да просто мне нужен отпуск. – Он добавил: – Плохо стал спать. И у меня бывает какая-то странная боль.

– Дорогой, может, ты нездоров? – Смерч, крутясь, промчался мимо; буря теперь бушевала где-то вдали, их она миновала. – Я ужасная стерва. Мне иногда становится невтерпеж, и я устала, но ведь все это чепуха. Ты был у доктора?

– На днях заеду в больницу к Тревису.

– Все говорят, что доктор Сайкс лучше.

– Нет, к Сайкс я не пойду.

Теперь истерика и злость оставили его, и он видел ее точно такой, какой она была в тот первый вечер, когда выли сирены. Он думал: господи, я не могу ее бросить. И Луизу тоже. Ты во мне не так нуждаешься, как они. У тебя есть твои праведники, твои святые, весь сонм блаженных. Ты можешь обойтись без меня.

– Давай я тебя прокачу на машине, – сказал он Элен. – Нам обоим надо подышать воздухом.

В полутьме гаража он снова взял ее за руки и поцеловал.

– Тут нет чужих глаз… Уилсон нас видеть не может. Гаррис за нами не следит. Слуги Юсефа…

– Мой дорогой, я бы завтра же с тобой рассталась, если бы знала, что это поможет.

– Это не поможет. Помнишь, я написал тебе письмо и оно потерялось? Я старался сказать там все напрямик. Так, чтобы потом нечего было остерегаться. Я писал, что люблю тебя больше, чем жену… – Он замялся. – Больше, чем бога… – Говоря это, он почувствовал за своей спиной, возле машины, чье-то дыхание. Он резко окликнул: – Кто там?

– Где, дорогой?

– Тут кто-то есть. – Он обошел машину и громко спросил: – Кто здесь! Выходи.

– Это Али, – сказала Элен.

– Что ты здесь делаешь, Али?

– Меня послала хозяйка, – отвечал Али. – Я жду здесь хозяина: сказать, что хозяйка вернулась.

Его едва было видно в темноте.

– А почему ты ждал здесь?

– Голова дурит, – сказал Али. – Я сплю, совсем немножко поспал.

– Не пугай его, – взмолилась Элен. – Он говорит правду.

– Ступай домой, Али, – приказал ему Скоби, – и скажи хозяйке, что я сейчас приду. – Он смотрел, как Али, шлепая подошвами, мелькает на залитой солнцем дороге между железными домиками. Он ни разу не обернулся.

– Не волнуйся, – сказала Элен. – Он ничего не понял.

– Али у меня пятнадцать лет, – заметил Скоби. И за все эти годы ему первый раз-было стыдно перед Али. Он вспомнил ночь после смерти Пембертона, как Али с чашкой чая в руках поддерживал его за плечи в тряском грузовике; но потом вспомнил и другое: как воровато ускользнул слуга Уилсона возле полицейского управления.

– Ему ты можешь доверять.

– Не знаю, – сказал Скоби. – Я потерял способность доверять.

***

Наверху спала Луиза, а Скоби сидел перед раскрытым дневником. Он записал против даты 31 октября: Начальник полиции сегодня утром сказал, что меня назначают на его место. Отвез немножко мебели Э.Р. Сообщил Луизе новости, она обрадовалась". Другая его жизнь – открытая, незамутненная, реальная – лежала у него под рукой, прочная, как римская постройка. Это была та жизнь, которую, по общему мнению, он вел: никто, читая эти записки, не мог бы себе представить ни постыдной сцены в полутемном гараже, ни встречи с португальским капитаном; ни Луизу, слепо бросающую ему в лицо горькую правду, ни Элен, обвиняющую его в лицемерии. И немудрено, думал он: я слишком стар для всех этих переживаний. Я слишком стар для жульничества. Пусть лгут молодые. У них вся жизнь впереди, чтобы вернуться к правде. Он поглядел на часы: 11:45. И записал: «Температура в 2:00 +33o». Ящерица прыгнула вверх по стене, крохотные челюсти защелкнулись, схватив мошку. Что-то царапается за дверью – бродячая собака? Он снова положил перо, в лицо ему через стол глядело одиночество. Разве можно быть одиноким, когда наверху жена, а на холме, в пятистах шагах отсюда, любовница? Однако с ним за столом, как молчаливый собеседник, сидело одиночество. Скоби казалось, что он никогда еще не был так одинок.

Теперь уж некому сказать правду. Кое-чего не должен был знать начальник полиции, кое-чего – Луиза; даже Элен и той он не мог сказать всего: ведь он принес такую жертву, чтобы не причинять ей боли, зачем же сейчас ему зря ее огорчать? Ну а что касается бога, он мог с ним разговаривать только как с врагом – такая у них была друг на друга обида. Он пошевелил на столе рукой, и казалось, будто зашевелилось и одиночество, оно коснулось кончиков его пальцев. «Ты да я, – сказало одиночество, – да мы с тобой». Если бы посторонние все о нем знали, подумал он, пожалуй, ему бы даже позавидовали: Багстер позавидовал бы, что у него есть Элен, Уилсон – что у него Луиза. «В тихом омуте…» – воскликнул бы Фрезер, плотоядно облизываясь. Им еще, пожалуй, кажется, что мне от всего этого есть какая-то корысть, мысленно удивился он, хотя вряд ли кому-нибудь на свете дано меньше, чем мне. И я не могу даже себя пожалеть: ведь я точно знаю, как я виноват. Видно, он так далеко загнал себя в пустыню, что даже кожа его приняла окраску песка.

Дверь за его спиной осторожно скрипнула. Скоби не шевельнулся. Сюда крадутся соглядатаи, думал он. Кто это – Уилсон, Гаррис, слуга Пембертона, Али?…

– Хозяин, – прошептал чей-то голос, и босая нога шлепнула по цементному полу.

– Кто это?… – спросил Скоби, не оборачиваясь. Из розовой ладони на стол упал комочек бумаги, и рука исчезла. Голос произнес:

– Юсеф сказал приходить тихо, пусть никто не видит.

– А чего Юсефу опять надо?

– Он посылает подарок, очень маленький подарок.

Дверь снова закрылась, и в комнату вернулась тишина. Одиночество сказало: «Давай прочтем вместе – ты да я».

Скоби взял комочек, он был легкий, но в середине лежало что-то твердое. Сначала Скоби не сообразил, что это такое, – наверно, камушек, положенный в записку, чтобы ее не сдуло ветром, и стал искать, где же самое письмо, которого, конечно, не оказалось – разве Юсеф кому-нибудь доверит написать такое письмо? Тогда он понял, что в бумаге бриллиант. Он ничего не понимал в драгоценных камнях, но по виду этот стоил не меньше, чем весь его долг Юсефу. Видимо, тот получил сообщение, что алмазы, посланные им на «Эсперансе», благополучно прибыли. Это не взятка, а знак благодарности, объяснил бы ему Юсеф, прижав толстую руку к своему открытому, ветреному сердцу.

Дверь распахнулась, и появился Али. Он держал за руку хныкающего парня. Али сказал:

– Этот вонючка шатался по всему дому. Пробовал двери.

– Кто ты такой? – спросил Скоби.

Парень залепетал, заикаясь от злости и страха:

– Я слуга Юсефа. Я принес хозяину письмо. – Он показал пальцем на стол, где в скомканной бумажке лежал камешек. Али перевел взгляд туда. Скоби сказал своему одиночеству: «Нам с тобой надо побыстрей шевелить мозгами!» Он спросил парня:

– Почему ты не пришел, как все люди, и не постучал в дверь? Почему ты прокрался, как вор?

Парень был худой, с грустными, добрыми глазами, как у всех племен менде. Он заявил:

– Я не вор. – Ударение на первом слове было таким незаметным, что, может быть, он и не собирался сказать дерзость. – Хозяин приказал идти очень тихо.

– Отнеси это обратно Юсефу и скажи ему, что я хотел бы знать, откуда он берет такие камни. Я думаю, что он ворует камни, и скоро все разузнаю. Ступай. На, возьми. Ну-ка, Али, выбрось его отсюда.

Али вытолкал парня в дверь, и Скоби услышал шарканье их подошв по дорожке. Что они делают, шепчутся? Он подошел к двери и крикнул им вслед:

– Скажи Юсефу, что я как-нибудь ночью к нему заеду и мы уж с ним поговорим по душам!

Он захлопнул дверь, подумав: как много знает Али. Недоверие к слуге снова забродило у него в крови, словно лихорадка. Али может меня погубить, подумал он, и не только меня, но даже их.

Он налил себе виски и взял со льда бутылку содовой. Сверху крикнула Луиза:

– Генри!

– Что, дорогая?

– Уже двенадцать?

– Около того, по-моему.

– Пожалуйста, не пей ничего после полуночи. Ты ведь помнишь про завтрашний день? – Конечно, помню, подумал он, осушая стакан; завтра первое ноября, день Всех святых, а сегодня – ночь всех усопших. Чей дух пролетит над этим бокалом? – Ты ведь пойдешь к причастию, дорогой? – И он подумал устало: когда же всему этому будет конец? Но чего мне теперь церемониться? Если уж губить душу, так губить до конца. Единственный дух, который сумело вызвать виски, было все то же одиночество: оно кивало, сидя напротив, отхлебывая из его стакана. «Следующим испытанием, – напомнило ему одиночество, – будет рождество, ночная служба, и тебе не отвертеться, никакие отговорки тебе в ту ночь не помогут, да и потом тоже… целой вереницей пойдут праздники, а обедни весной и летом потянутся бесконечной чередой». Перед глазами его возникло залитое кровью лицо, глаза, закрытые под градом ударов, откинутая набок от боли голова Христа.

– Где же ты, Тикки? – позвала Луиза как будто с тревогой, словно в лицо ей дохнуло подозрение, и он опять подумал: можно ли в самом деле доверять Али? И бездушный здравый смысл африканского побережья – тех, кто торгует, тех, кто живет за счет казны, ему подсказал: «Никогда не верь черным. В конце концов они тебя подведут. Вот у меня, например, пятнадцать лет прожил слуга…» Тени недоверия собрались вокруг него в эту ночь всех усопших.

– Сейчас, дорогая, иду. – «Тебе ведь стоит сказать только слово, – обратился он к богу, – и легионы ангелов…» Рукой, на которой было кольцо, он ударил себя по щеке и увидел, что из ссадины пошла кровь. Он крикнул Луизе: – Ты что-то сказала, дорогая?

– Да нет, я только хотела тебе напомнить, что завтра у нас такой праздник! Мы опять вместе, и тебя назначают начальником полиции… Как хорошо, Тикки!

Вот это моя награда, сказал он гордо своему одиночеству, расплескивая по столу виски, бросая вызов самым злым духам и глядя, как бог истекает кровью.