«В такую ночь…»*
Под Одессой, в светлую, теплую ночь конца августа.
Шли, гуляя, по высоким обрывам над морем. Глядя на его широкую сияющую равнину, начал с шутливой важностью декламировать:
Она взяла его под руку и продолжала:
– Позвольте, позвольте: откуда это вы такая ученая, что даже Шекспира знаете?
– Оттуда же, откуда и вы. Не всегда же была добродетельной супругой и обывательницей богоспасаемого Конотопа. Киевскую гимназию с золотой медалью кончила.
– Ну, знаете, это так давно было…
– Это что же – милые дерзости? Ошибаетесь – всего двенадцать лет.
Он покосился на ее высокую, прямую фигуру, на оживленное лицо в веснушках:
– Правильно. Я еще позавчера, как только с вами познакомился, дал вам лет тридцать. Но это для хохлушки уже старость.
– Оставьте в покое мою старость. И я вовсе не хохлушка, а казачка. Лучше скажите, кто это Тизба, я забыла.
– А черт ее знает. Все равно – дальше что-то чудесное, насколько помню.
– Совершенно чудесное:
Он грустно продолжал:
Она кончила в тон ему:
– Господи, как хорошо! Тень от льва, какая-то Медея, какие-то травы волшебные… И никого-то нет, кто б полюбил меня!
– А я-то на что?
– Вы циник и прозаик. А мне нужен поэт. Да и не к чему – две недели моего отпуска вот-вот пролетят стрелой, а там опять Конотоп!
– Не беда. Хорошо только короткое счастье.
То есть не на скамье, а на этом обрыве. Посидим немного, Медея.
– Посидим, Язон…
Свернув с тропинки, сели на пересохшую траву над самым обрывом.
– Что хорошо у вас, Дидона, так это ваш грудной, хохлацкий голос. И потом, вы умница, веселая…
Она сняла с голой ноги татарский башмачок, вытряхивая из него пыль, и пошевелила пальцами продолговатой ступни, до половины темной от загара.
– И нога чудесная. Можно поцеловать?
– Ни в коем случае. В такую ночь печальная Медея… В такую ночь… Ну что это за безобразие, даже не дает договорить…
Возвращались медленно, поздно, луна стояла уже совсем низко, золотая вода сумрачно светилась у берега внизу, и было так тихо, что слышны были ее полусонные приливы и отливы.
7 апреля 1949
